— Раде, брат! Неужели и ты здесь? — закричала она.
Девушка сказала это так, будто невозможно было представить меня в подобном положении и будто ей было жаль меня больше, чем самое себя. Только по голосу и глазам я узнал Марицу Шупе — дочь бойца нашей роты Анте. Она рассказала, что недавно перенесла тиф и теперь с нетерпением ждет возвращения в бригаду. Затем Марица в изнеможении опустилась на камень и опять стала ждать своего курьера.
Колонна распалась на мелкие группы. Некоторые из нас отставали, засыпая на ходу, а затем, как дети, ковырялись в земле, вырывая корни, и собирали сухие прошлогодние ягоды с боярышника у дороги. Отсюда было видно, с каким трудом крестьяне копали ямы в каменистом грунте, чтобы захоронить трупы усташей. Я наблюдал, как крестьяне несли на палках одного мертвого усташа, лежавшего вниз лицом. Голодные, небритые и обессилевшие, крестьяне сами походили на мертвецов. Один крестьянин все пытался стащить с мертвого усташа новую суконную куртку, а когда ему это наконец удалось, он долго присматривался к ней и вдруг с отвращением швырнул ее в кусты. Видимо, из-за множества вшей.
Вечером ко мне подошла одна женщина и тихонько спросила, не могу ли я продать ей что-нибудь из одежды, безразлично что — в доме совсем ничего не осталось. Я вспомнил о рубашке в сумке и отдал ее. За это крестьянка налила в мою фляжку молока, а затем, протянув мне кастрюльку, в которой оставалось еще пол-литра молока, отломила кусок кукурузного хлеба. Я с удовольствием напился.
На окраине села загорелись костры. Вокруг них толпились тифозники, угощая друг друга печеной картошкой, печеными корнями и улитками. Один из больных жарил кожу, предназначенную для крестьянской обуви. Кожа была настолько сухой, что морщилась на огне, и лишь изредка на ней выступала капелька жира. Он резал ее карманным ножом на куски и раздавал товарищам. Я обошел несколько костров, чтобы поделиться с Марицей молоком и кукурузным хлебом, но не смог ее найти. Видимо, она угасла где-нибудь у родника или навсегда заснула возле какой-нибудь из многих дорог.
В следующем селе я встретил старика — того самого вдовца, в доме которого мы с Хамидом ночевали после игманского марша. Тогда село Влаоле было заснеженным, и теперь я узнал его только по этому старику. Дом его находился в запустении, заборы повалились, а у самого хозяина лицо заросло щетиной. Старик потащил меня в сторону и умолял сказать ему правду, потому что верит мне больше, чем кому-либо на свете: что сделают власти с его сыновьями, совсем юнцами, если он по требованию местного комитета приведет их из леса и передаст нам? Их насильно забрали четники, и они до сих пор скитаются по лесам…
— Если б ты тогда послал их с нами… — сказал я старику, а сам подумал, как бы я сейчас смотрел ему в глаза, если бы за это время оба его сына погибли.
— Вы тогда были заняты учением. Они бы с радостью пошли с вами. Это я точно знаю. Но тогда ведь об этом и речи не было. Вы считали их детьми… Они и на самом деле еще совсем дети…
— Если они не обагрили руки кровью наших товарищей, если не издевались, как четники, — заверил я старика, — вот тебе мое слово: немедленно веди их в комитет и постарайся сделать это раньше, чем их настигнет погоня!
К вечеру его сыновья появились в селе. Винтовки за спиной как-то не вязались с их внешним видом. Они угрюмо потупились, будто совершили что-то непоправимое. По возвращении из комитета, где они сдали оружие, я пытался шутить с ними, как это делал раньше, но они еще больше замкнулись в себе. А может, только приходили в себя после пережитого страха и холода в горах?..
Позже братья признались, что им было очень стыдно передо мной. Они хорошо помнили те дни, когда наши друзья, Хамид и я сидели вместе с ними за одним столом и беседовали с ними, как с родными младшими братьями.
По извивавшемуся вдали шоссе и ущелью я узнал Обаль и обрадовался, будто увидел родное село. Наш путь пролегал левее, к Милевине, и я решил самостоятельно зайти в Гайовичи, а затем догнать колонну в Елашаце. В ущелье я нашел бревно, на котором и переправился через Неретву. Затем поднялся к шоссе, где не раз нес патрульную службу вместе с Хамидом. Возле села меня узнали пастухи и побежали в Гайовичи сообщить о приходе «своего» партизана.
У дома меня ждали все домочадцы — Джуро, Митра, беженцы из Борчо, девушки и дети.
— Добро пожаловать, Раде! — сказала Митра. — Сам бог послал тебя к нам на пасху. Кто бы мог подумать, что ты окажешься среди этих больных?