Позади дома располагался сад, который раньше был весь заполнен яблонями и сливовыми деревьями, посаженными на четко выверенном расстоянии друг от друга. Каждую весну от двора миссис Колотий приятно пахло цветущими бутонами и спелыми фруктами. Яблок и слив в плодоносные годы было так много, что осенью сладкий запах сменялся терпким ароматом алкоголя, а сами фрукты так сильно бродили на земле, что в воздухе витал ядрёный привкус сливовой настойки. Но сад запустел, и единственное, что там осталось, это большая железная бочка, наполненная мутной водой, поверх которой образовалась жуткая бензиновая плёнка. Казалось, что бочка вросла в землю на много метров вглубь. Вокруг неё уже росли сорняки, а сама она покрылась ржавчиной и мхом. Но именно к этой цистерне была проложена вытоптанная дорожка от ступеней террасы. Старушка никогда не меняла воду в бочке. Она лишь изредка подходила к ней, смотрела вглубь ёмкости и молчала. Мало кто замечал, как в этот момент по щекам пожилой женщины стекали две предательские слезинки, наполняя мутную воду былым разочарованием и ненавистью.
Люди вокруг перестали обращать внимание на чокнутую старушку. Проезжая мимо дома миссис Колотий, местные жители переглядывались между собой и тихо посмеивались, наблюдая за медленным разрушением участка. Конечно, когда в близлежащие места приезжали новые жильцы, наличие странного вида пожилой женщины не внушало им доверия. Однако бывалые быстро их успокаивали, повторяя одну и ту же фразу:
— Скорее всего, – говорили они, крутя пальцем у виска – у бабки просто поехала крыша. Странно, что эта женщина так запускает свою жилплощадь. Она потратила много сил и денег, выбивая эту территория у администрации.
Миссис Колотий представляла собой высокую статную женщину семидесяти лет. На ней всегда был легкий макияж, который она обновляла каждые три часа. Тональная основа скатывалась в глубокие морщины старушки, превращая её лицо в подобие разбитой фарфоровой тарелки, которую деловитая хозяйка восстановила клеем. Сморщенные губы женщины были подведены тёмно-розовым карандашом, оставляя натуральный цвет контрастировать с искусственным контуром. Стройная для своего возраста, она почти всегда была в ярких платьях, словно пародировала её величество Елизавету II. Свои седые волосы старушка укладывала в высокий пучок так туго, что кожа на лбу страшно натягивалась, а брови, тонкие нарисованные серым карандашом ниточки, непропорционально взлетали вслед за эпидермисом, превращая карие глаза миссис Колотий в широкие овалы. Особое внимание к себе привлекали её вспухшие вены на руках. Голубые и синие паутинки жутко преображали руки женщины в подобие конечностей болезненно худощавых людей. Порой она сидела, скрестив кисти на коленках, тем самым заставляя вены выделяться ещё сильнее.
Миссис Колотий мало общалась с людьми. Вообще, её можно было бы назвать нелюдимой, но если вдруг какой-нибудь путешественник интересовался дорогой к ближайшему супермаркету или гостинице, она с улыбкой на лице указывала путь. Однако, это не делало женщину в глазах людей более привлекательным собеседником. Скорее наоборот, жутковатый вид дома действовал на нервы путникам, а старческая улыбка женщины только усиливала внутреннюю тревогу. Её мимика больше походила на издевательский смешок, а не на искреннее желание помочь.
Старушка вообще не выходила дальше своего двора, но несмотря на свое, казалось бы, постоянное одиночество, в 1973 году миссис Колотий, тогда ещё Фейр, вышла замуж за одного из самых выдающихся молодых биологов области. Альберт Колотий был высоким и статным мужчиной с шикарными усами, почти полностью закрывающими верхнюю губу. Его широкие брежневские брови эмоционально взлетали к линии роста волос, когда он с неимоверным интересом отстаивал свои исследования на высоко уважаемых конференциях. Альберт часто курил дорогие сигары, которые ему регулярно привозили коллеги из Кубы, летающие в другую страну для подписания договоров о сотрудничестве на базе научного исследования. Сам он отказывался от международных поездок, настаивая на том, что нужен своей стране и своему городу. Он считался выдающимся доктором и профессором биологии. Газеты называли Альберта исследователем и учёным, но сам он всегда стеснительно представлялся «учителем». В обществе мистер Колотий никогда не хвастался своими познаниями и наградами. Он создавал впечатление строго, но уверенного в себе человека, считающим своим долгом развитие национальной науки. На деле же, Альберт был спокойным и мягким, готовым всегда помочь своему товарищу.