— С четырнадцатилетним, дорогая. Такой возраст точно нужно отпраздновать чем-то сладким, да, Пати? - сказал тогда он и поставил кусок сливочного торта на стол.
Она так устала за весь день, что с трудом дошла до постели. Пати хотела съесть торт и лечь спать, но как только её голова оказалась на подушке, она глубоко заснула до самого утра. Звук железного ключа разбудил её, заставив резко выпрямиться. Амафей вошёл в комнату, и его взгляд недовольно упал на нетронутый кусок торта. Он сузил глаза до тонких щёлок и начал приближаться к неё, нависая над её маленькой фигуркой:
— Что это у нас тут? Бунт? Ты смеешь так открыто игнорировать мою доброту к тебе? - шипел он сквозь зубы. Она почувствовала, как паника нарастает с каждой секундой. Он никогда не поднимал на неё руку, но его наказания были суровыми и жестокими.
Патриция задрожала всем телом. Она покачала головой и быстро метнулась к торту на столе. Крем поменял цвет с нежного белого оттенка на грязный желтый тон, явно протухнув в теплой комнате за целую ночь. Она судорожно начала есть его, пытаясь успокоить расшатанные нервы Амафея. Мужчина смотрел на нее с чем-то нечитаемым в своем взгляде. Он лишь сложил руки на груди и хмыкнул.
— У тебя интеллект 125, милая, но иногда ты такая дура. Не верится, что в тебе течет моя кровь, - он отвернулся от нее и…вышел из комнаты. Она в панике посмотрела на закрытую дверь. Что-то не так. Он никогда не оставлял её днем в комнате.
Первые пару часов она просто бродила из стороны в сторону. Но резкая боль в желудке заставила её согнуться пополам. Кишечник урчал и молил об освобождении. Она подбежала к двери и громко постучала в нее, забыв о кнопке.
— Папа! Мне очень нужно в туалет! Пожалуйста!
Тишина в противоположной стороне заставила её сильнее поморщиться. Она закрыла глаза от новой резкой боли в животе, зашипев в панике и страхе. Судорожно Патриция жала на кнопку на двери:
— Папа! Пожалуйста! Мне нужно в туалет!
Тишина была удушающей. Она чувствовала, как на её лбу проступают капельки холодного пота. Кишечник скручивало от каждого движения так, что она почти не могла шевелиться:
— Пожалуйста…папа…
Она не помнила, сколько времени провела в комнате. Патриция чувствовала, как её температура скакала от нормы до сорока градусов за несколько часов. Всё, что она могла чувствовать, это бесконечную боль в животе и неприятный запах в комнате. Ей было так стыдно, так страшно и обидно. Казалось, что вся её честь и достоинство растворились в этом отвратительном запахе дефекации.
Патриция резко дернулась, почувствовав холодную тряпку на своём лице:
— Отвратительно, - почти без эмоций сказал он, - Просто ужас. Приведи себя в порядок, Пати. И отмой всю комнату.
Это был худший день в её жизни. Среди всех остальных он ярко мерцал в её воспоминаниях.
***
Железная дверь со скрипом отворилась, и лязгающий звук его лезвий заполнил тишину светлой комнаты. Он остановился в нескольких сантиметрах от её кровати и с наигранной нежностью погладил её по светлым, точно таким же, как и у него самого, волосам.
— Вставай, Пати. Пора просыпаться. Ты слишком много спишь, - он сделал шаг назад, позволяя ей подняться с кровати. Она медленно раскрыла глаза и слегка поморщилась, делая вид, что только проснулась. Послушно она села на край и потерла веки.
— Да, отец, - почти прошептала она и встала с кровати, направившись к своей одежде, висевший на краю белого стола.
Она вздрогнула, когда ладонь отца с силой обхватила её тонкое запястье. Судорожно в голове Патриции мелькали мысли о том, что она натворила. Она была идеальной дочерью, как часто говорил он, и не противоречила ему никогда. В ужасе она посмотрела на его лицо, готовясь встретить его озлобленный взгляд, но заметив, что он с хищной улыбкой завороженно уставился на её кровать, она быстро перевела глаза туда же.
Кровавое красное пятно ярко мерцало на её белых простынях. Бордовые следы остались на пододеяльнике, заставив Патрицию широко открыть рот. Она почти пища от страха посмотрела на свои пижамные белые шорты, и слезы подступили к её глазам, когда она разглядела свежие влажные пятна:
— Папа…. - с тихим ужасом произнесла Патриция, дрожа от паники, - Я что, умираю?
Долгое мгновение Амафей молчал, упиваясь видом кровавых пятен на белоснежных простынях. Он медленно отпустил её руку и приблизился к кровати девушки, одним движением он снял простынь и внимательно осмотрел алые кляксы:
— Нет, моя милая, - с особенной пугающей нежностью проговорил он, - Ты не умираешь. Скорее даже наоборот. Ты расцвела, Патриция, - он повернулся с ней и приблизился к дочери в пару широких шагов и с силой притянул её к себе, крепко обняв её за плечи.