Он долго не мог уснуть, боясь вновь увидеть её отвратительное лицо с впалыми глазами и свисающей кожей на щеках. Но ему нужен был сон. Он не спал почти двое суток. Амафей внушал себе, что он не спит из-за науки. Из-за мутантов, свободно разгуливавших по улицам за пределами лаборатории. И он почти три месяца не мог их выследить и поймать. Но где-то в глубине своего подсознания он знал правду. Он боится. Боится своих мыслей и воспоминаний.
Ночь заполняла пространство темнотой и тишиной. Он лежал на кровати, скрестив культи под тяжелым одеялом. Медленно повернув голову в сторону правой стены, он увидел протезы, мерцавшие в свечении прикроватной лампы. Холодный блеклый свет одновременно играл на острых лезвиях и прозрачных стеклах прямоугольных очков, расположившихся ровно под абажуром. Он миллион раз повторял себе, что ничего не боялся. Никогда. Но не мог позволить своему разуму быть в темноте. Когда свет исчезал, он видел её яростное лицо перед своими глазами. Видел руки, держащие окровавленный прут высоко над головой.
Он ворочался со стороны на сторону, не позволяя себе засыпать. Но два дня без отдыха дали о себе знать. Его голова болела фактически постоянно. И ему пришлось признаться себе, что продолжить просматривать записи с камеры окулиса нужно после сна. Хотя бы пару часов. Их он сможет выдержать.
Через невероятное усилие он заставил себя сомкнуть веки. Как только его светлые ресницы сплелись друг с другом, он вздрогнул и почувствовал, как дремота втягивает его в свои объятия.
***
— Вот ты где, мерзкий ублюдок! - голос бабушки пронзил коридор их бедного маленького домика, — А ну подойди сюда, Аман! Ты что, оглох?
Женщина быстро прошлёпала к нему в своих выцветших резиновых сланцах. Её опухшие ноги не влезали ни в одну обувь, даже мужскую. Она с трудом ходила на них, и вся кожа на ступнях пожилой женщины была испещрена круглыми ранами, из которых без остановок текла прозрачная вонючая жидкость. Она меняла бинты по четыре раза за день, и каждый раз тряпки можно было выжимать от сукровицы и непонятных желтоватых выделений.
Аман вжался в дверь и крепко впился пальцами в свой рюкзак, создавая хоть какой-нибудь физический барьер между собой и бабушкой. Но разве это могло помешать ей? Женщина грубо схватила семилетнего мальчика за грудки и без усилий подняла над полом, покрытым потрескавшейся рыже-коричневой краской.
— Что я тебе говорила, а? Что я сказала взять в магазине? — кричала она, брызгая своей слюной в лицо напуганного Амана.
Слёзы текли по его щекам, капая с подбородка на пол между её ступнями. Он снова с силой потрясла его так, что голова мальчика резко дернулась назад:
— ЧТО Я ГОВОРИЛА ВЗЯТЬ? — орала она во всё горло прямо в ухо беззащитного ребенка.
Он всхлипнул и сквозь водопад слез и соплей пропищал:
— Си…си…сигареты… — заикаясь ответил Аман.
Женщина резко откинула его назад, отчего он с силой врезался спиной в ручки двери. Он судорожно вдыхал воздух, и его легкие дико горели от бешеного сердцебиения:
— И где они, гадёныш? — продолжала орать она.
Она схватила его рюкзак, лямки которого на последнем издыхании держались за тонкие ниточки, соединявшие их с основанием портфеля. Почти разрывая молнию, пожилая женщина вытряхнула содержимое рюкзака на пол и яростно кинула пустую сумку в лицо плачущего ребёнка:
— Ты видишь здесь сигареты, а? — она пинала его учебники и тетрадки, не тревожась о том, что внуку скажут учителя или одноклассники. — Открой свой гадкий рот и ответь! Ты их видишь?
Аман отрицательно покачал головой и взял в руки отлетевшую к нему тетрадь:
— Мне…мне сказали… - начал он.
— Говори громче, черт возьми! — резко крикнула она.
— Мне сказали, что их не продадут ребенку. Я слишком маленький… — сквозь слёзы тараторил мальчик.
Старуха глубоко вздохнула и вновь пнула учебник внука своей больной ногой. Угол твердой обложки попал ровно в переносицу светловолосого мальчика, отчего он вскрикнул и инстинктивно прикрыл кровоточащий нос ладошкой.
— Ах ты, значит, «маленький»!? Я, разве, говорила, что нужно их купить? А? — она вновь подтянула ребенка к себе за лодыжку и, схватив мальчика за подбородок, резко поставила его на ноги, — Убери руки от лица! — старуха дернула детские ручки вниз, больно сжав их за запястья. Рукава рубашки сразу же покрылись красными пятнами, но женщина словно не видела истерического выражение на лице Амана. — ПОВТОРИ, ЧТО Я ГОВОРИЛА ТЕБЕ!?
Он шмыгнул носом и сразу же пожалел об этом. Металлический вкус крови неприятно засаднил горло, и ребёнок сильнее поморщился: