Дилан же не пытался произвести на Андреа хорошее впечатление. Он пропускал беседы, которые должен был посещать, не соблюдал расписания обязательных общественных работ, и его учеба в школе резко ухудшилась. Он даже получил две оценки «плохо».
Для Дилана мысли о том, чтобы стать членом NBK, были чем-то вроде развлечения – фантазиями, которые они обсуждали с приятелем, когда трепались о том, что хотели бы сделать. Дилан не верил во все это и не планировал доводить дело до конца. Он знал одно – теперь он считается преступником. И его жизнь, и без того паршивая, стала еще хуже.
Эрика же считали звездой и в программе реабилитации, и на работе, и в школе. Ему даже повысили зарплату, и когда начались летние каникулы перед старшим классом школы, он нанялся на еще одну работу в местной закусочной Tortilla Wraps, в которой уже трудился его приятель, Нейт Дайкман. Теперь Эрик откладывал больше денег, чтобы закупить необходимый арсенал. Родителям он говорил, что копит на новый компьютер. Он пахал на двух работах, не считая сорока пяти часов обязательных общественных часов, которые должен был отработать в течение лета по решению судьи. Это была нудная черная работа, полный отстой, вроде подметания пола и собирания мусора в местном развлекательном центре. Он презирал ее, но трудился, приклеив к лицу улыбку. Ведь все это было ради правого дела.
Похоже, вклад Дилана в организацию атаки на школу был невелик, как в финансовом плане, так и в остальном. Он бросил работу в пиццерии и не стал искать другую на время летних каникул; вместо этого он просто делал кое-какую работу в соседском саду.
Эрик вел себя так, что и оба его нанимателя, и те, кто надзирал за его общественными работами в развлекательном центре, были им довольны. «Он казался приятным парнем, – сказал потом его босс из Tortilla Wraps. – Он приходил каждый день в аккуратных футболках, шортах защитного цвета и сандалиях. Он был довольно молчалив, но с ним все хорошо ладили». Нейт предпочитал являться на работу в своем плаще, но Эрик считал, что это не соответствует этике данного рода занятий.
Оба подростка были обязаны написать записки с извинениями владельцу фургона. Письмо Эрика источало раскаяние. В нем он признавал, что пишет его, так как судья обязал, «но в основном я делаю это, потому что твердо убежден – я должен попросить у Вас прощения». Эрик извинился несколько раз и в общих чертах описал наказания, назначенные ему и судьей, и родителями, чтобы потерпевший проникся мыслью о том, что его деяния не сошли ему с рук.
Эрик отлично знал, как выглядит со стороны способность сопереживать. Самым убедительным пассажем в письме был тот, в котором он поставил себя на место владельца фургона. Если бы кто-то ограбил его машину, написал Эрик, его не отпускала бы мысль о вторжении в личное пространство. Ему было бы тяжело продолжать водить этот автомобиль. Каждый раз, садясь в него, он представлял бы, как там роется кто-то чужой. Боже, он бы чувствовал себя оскверненным, даже просто воображая, как это было. Он был так разочарован в себе самом. «Я уже очень скоро осознал, что я натворил и насколько это глупо, – написал Эрик. – Я дал неразумной стороне моей натуры взять верх».
«Но он написал это исключительно для того, чтобы произвести хорошее впечатление, – заметил Фузильер. – Это было манипулирование чистой воды». Почти в то же самое время он доверил свои истинные чувства по этому поводу дневнику. «Разве Америка – это не земля свободных людей? Как же получается, что если я свободен, то не могу лишить какого-то тупого гребаного идиота его манаток? Если он оставляет их на переднем сиденье своего гребаного фургона у всех на виду, да еще в какой-то гребаной дыре у черта на куличках и к тому же еще и вечером в гребаную пятницу. ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР. Этого дебила следует пристрелить».
Эрик ничем не выказывал презрения, когда беседовал с Андреа Санчес. В своих записях она отметила, что Эрик глубоко раскаивается.
Мало кто из обозленных подростков способен так убедительно вешать лапшу на уши. Заправские лжецы терпеть не могут так подлизываться. Но это не относится к психопатам. Это было для Эрика самым приятным: он наслаждался, наблюдая и за Андреа, и за владельцем фургона, и за Уэйном Харрисом, и за всеми остальными, кому попадалось на глаза его письмо с извинениями и кто велся на все это смехотворное притворство.
В дневнике Эрик ни разу не пожаловался, что ему приходится столько лгать. Наоборот, он этим хвастался.
Иногда Эрик мог долго раскачиваться – среди психопатов эта черта встречается часто, и Андреа порекомендовала ему поработать над организацией своего времени. В ответ Эрик купил ежедневник, заполнил неделю и принес его на следующий сеанс, чтобы похвастаться. Он, захлебываясь от восторга, уверил Андреа, что ее идея просто великолепна и действительно помогает. Это произвело на Андреа весьма благоприятное впечатление, и она сделала соответствующую похвальную запись в его личном деле. Затем он перестал вести ежедневник и вместо этого начал изливать на страницах этой толстой тетради свои истинные чувства. На ее страницах было напечатано множество мотивационных лозунгов и советов, как улучшить жизнь. Эрик перефразировал их, переписывая отдельные слова и фразы: «Человеческий мозг всегда разлетается брызгами… Разрежь стариков и неудачников на тряпки… Девятиклассники должны сгореть и подохнуть». В таблице с различными статистическими данными он переписал строку, в которой указывалось население Денвера, и исправил цифру на всего лишь сорок семь жителей, которые останутся после того, как он покончит с остальными.