Если бы мир был устроен так, как того хотел Эрик, он истребил бы весь человеческий род. Однако он мыслил реальными категориями. Вся планета ему не по зубам. И даже один-единственный квартал денверских небоскребов был недосягаем. Но устроить ад в школе оказалось ему по плечу.
Школа стала решением вполне практичным, но выбор конкретного места атаки был отнюдь не произвольным. Если бы мишенью Эрика были спортсмены, он мог бы устроить стрельбу в спортзале. Или убить несколько тысяч болельщиков, заполняющих трибуны стадиона на каждом матче, в котором играла команда «Колумбайн» по американскому футболу. Если бы он хотел истребить тех учеников, которые принадлежали к сливкам общества, то мог бы напасть на них на выпускном балу, который состоялся за три дня до 20 апреля. Но вместо этого Эрик атаковал символ угнетения, фабрику, где происходила сборка людей-роботов, и средоточие всей подростковой жизни.
Для Эрика нападение на «Колумбайн» было перформансом. Смертоносным произведением искусства. Он даже написал в дневнике: «Большая часть телезрителей даже не поймет моих мотивов». Он задумал атаку на «Колумбайн» как убийство, специально предназначенное для показа по телевизору, и его главным опасением было то, что мы окажемся слишком тупыми, чтобы понять суть дела. Самым сильным оружием Эрика являлся страх. Он хотел вызвать в обществе запредельный ужас. Он хотел, чтобы подростки не просто боялись посещать какие-то конкретные мероприятия, такие, как спортивные соревнования или школьные балы; он желал, чтобы они испытывали страх перед повседневной жизнью. И он добился того, чего хотел: родители по всей стране стали бояться отпускать детей в школу.
У Эрика не было политических целей, которые есть у террористов, но сама его тактика носила террористический характер. Профессор социологии Марк Джургенсмайер сформулировал определение главной отличительной черты терроризма: «зрелищное насилие». Террористы задумывают атаки таким образом, чтобы те «своей жестокостью поражали воображение, а масштабы их разрушающего действия вселяли ужас. Такие акты гипертрофированного насилия выстраиваются специально – это приводящий в ступор и внушающий трепет театр».
Для Тимоти МакВея, Эрика Харриса и Организации освобождения Палестины их аудитория всегда находилась далеко – на расстоянии многих и многих миль – и смотрела на то, что те творят, по телевизору. Террористы редко довольствуются одной стрельбой, ибо так ущерб можно нанести только отдельным людям. Они предпочитают что-то взрывать – обычно это здания, и те из них, кто поумнее, тщательно выбирают объект для подрыва.
«В тот драматический момент, когда в результате террористического акта взрывается какое-то здание или наносится ущерб некой структуре, которая, по мнению общества, играет в его жизни центральную роль, исполнители теракта тем самым громко заявляют о том, что реальный контроль над этой структурой и ее значением для общества осуществляет вовсе не светское правительство, а они», – написал Джургенсмайер. Он отметил, что в тот же день 1993 года, когда была произведена первая террористическая атака на Международный торговый центр в Нью-Йорке, еще более смертоносный террористический акт уничтожил кофейню в Каире. По-видимому, оба теракта были совершены под руководством одной и той же группы. В Египте жертв оказалось больше, однако за его пределами взрыв в кафе почти не освещался. «Кофейня – это совсем не то, что Международный торговый центр», – объяснил профессор Джургенсмайер.
Большинство террористов выбирают в качестве целей символы той системы, которая им ненавистна, чаще всего это здания, считающиеся культовыми и принадлежащие государству. Эрик действовал по такому же принципу. Он прекрасно понимал, что центральное место в его плане занимают взрывные устройства. А когда бомбы не сработали, вся суть его атаки была истолкована неверно. Он не только не побил рекорд Тимоти МакВея, но общество даже не поняло, что он вообще пытался это сделать. Эрика не сравнили с теми, кого он считал равными себе. Вместо этого парня включили в число жалких одиночек, которые расстреливают людей.