Уэйн ответил на все вопросы, но это так ни к чему и не привело. Он не сообщил ничего нового. Том был разочарован.
– Так, значит, нам нечего узнавать? – спросил он. – И с вашей стороны не допущено никаких ошибок? Навряд ли.
Через час беседа постепенно сошла на нет. Линда призналась Уэйну и Кэти, что простила Эрика. Это было важно, сказала она потом. «Надо было сделать по отношению к его родителям какой-то значимый символический жест». Она хотела хоть как-то облегчить давившее на них бремя. «Я не желала, чтобы они и дальше изводили себя». Она испытала удовлетворение, когда сделала это. И почувствовала, что освободилась от груза и сама.
Уэйн и Кэти, похоже, были довольны, но их реакция оказалась более сдержанной, чем ожидала Линда. Она надеялась, что они будут более благодарны.
Линда решила простить также и Уэйна с Кэти. Но она не стала им этого говорить. Они не просили прощения, не они убили ее сына, и по отношению к ним у нее были противоречивые чувства.
Ее отношение к ним по-прежнему остается таковым, и все же эта встреча очень ей помогла. В Уэйне и Кэти не нашлось ничего от монстров. Раньше ей трудно было думать о них как о личностях, как об обыкновенных людях. Теперь же у нее нет выбора.
Линда Маузер говорит, что она злится. Иногда так оно и есть. Но обычно от нее исходит печаль. Ее гнев проявляется в небольших всплесках, и она быстро обуздывает его. Печаль же не уходит никогда.
«Я уже не так легко переношу невзгоды, – говорит она. – Я отчасти утратила способность быстро восстанавливать душевные силы. У молодых это получается лучше».
Боб Курнов не злится, и от него не исходит печаль. Он просто полностью разбит. Он чувствует себя опустошенным и плывущим по воле волн. Он никогда не испытывал гнева по отношению к родителям Эрика и Дилана. Ему не нужно от них ничего, он хотел одного – увидеть облегчение на их лицах, когда он скажет им, что они ни в чем не виноваты. И он его увидел. Это принесло мимолетную радость, но не заполнило царящую в сердце пустоту.
В ноябре 2009 года Бобу исполнилось шестьдесят. Он обходителен и приветлив, у него лысеющая макушка, которую окружают редкие растрепанные седые волосы, и он похож на военного моряка, каковым он раньше и являлся. Боб был женат двадцать пять лет и имел двоих детей. За несколько лет до трагедии в «Колумбайн» его жена развелась с ним, и он на время переехал жить в полуподвальный этаж дома своей матери. Его дочь была недовольна. Те непрочные отношения, которые у Боба с ней еще сохранялись, в основном поддерживались благодаря младшему брату. Но когда Эрик убил Стивена, дочь Боба перестала общаться с отцом совсем. Так он потерял обоих детей.
После того, что произошло в «Колумбайн», Боб полностью утратил способность к концентрации внимания и в результате потерял работу.
Он нашел другую, но потерял и ее. Когда ему исполнилось шестьдесят, он был безработным уже четыре или пять лет – сколько времени точно, он и сам не знал. Время от времени ему подворачивается та или иная случайная подработка. Люди выручают его, и он кое-как перебивается. «Я совершенно потерян, – говорит он. – Я обожаю дочь, но не могу заставить ее любить меня».
Боб не производит впечатления человека, стоящего на пороге самоубийства или находящегося в депрессии. Но от него исходит чувство такой тревоги, что все, кто находится с ним в одной комнате, впадают в беспокойство. Боб чувствует себя как оголенный нерв. Он говорит, говорит, быстро и непрестанно – возможно, он страшится тишины. Ему уже трудно находить людей, которые бы хотели выслушивать саги о его горе, а ему надо столько всего высказать.
Иногда посторонние люди, не желая того, напоминают о том, что он потерял. «Сколько у вас детей?» – бывает, интересуются они.
Какой бы ответ Боб ни дал, он будет либо нечестен, либо нелоялен. Иногда он говорит, что двое. Тогда его начинают спрашивать про Стивена. О, его убили. В других случаях он отвечает: Только дочь, которая не желает со мной разговаривать. Но потом вдруг рассказывает историю о том, как Стивен играл в футбол, и его ловят на слове.
Но все всегда возвращается к трагедии «Колумбайн». Люди постоянно напоминают о ней, хотя сами не хотят ничего об этом слышать. «Они говорят: «Ты знаешь, где я был в тот день…» – жалуется он. – Они уходят от этой темы. Они думают, что знают эту историю. Что знают мою историю».
Но он все равно продолжает ее рассказывать: «Друзья должны меня слушать».