Хозяин комнаты стоял и терпеливо ждал, пока я осмотрюсь, и, когда я повернулась, мне все стало ясно — одна из стен была заставлена книжными полками, но вместо книг каждый фут их пространства занимали раковины. Должно быть, их было несколько сотен, всех размеров, от огромных до самых крошечных. Самые маленькие лежали в коробочках, чтобы не рассыпаться.
Когда я вдоволь насмотрелась на эту бесподобную выставку, Алекс поставил на угол стола murex.
— Красота с изъяном, — заявил он. — Именно уродство этой вещи меня и интригует. Это вполне естественно. Противоестественно совершенство. Добро и зло дополняют друг друга и часто мирно сосуществуют, вы не находите? Вероятно, это относится как к природе, так и к людям!
Я невольно подумала о Кэтрин и задалась вопросом, не думает ли и он о ней.
— Когда изъян преобладает, это не очень удобно для тех, кто вынужден с ним жить, — возразила я. — Эта murex, например. Я разглядела ее, но смотреть на нее все время мне не хочется!
Он одобрительно засмеялся:
— Некоторые из нас более охотно мирятся с изъянами, как в других, так и в себе. Вы, вероятно, моралистка? Но сейчас слишком рано, чтобы рассуждать о добре и зле.
От нашего ни к чему не обязывающего разговора мне почему-то стало не по себе. Казалось, говоря о добре и зле и ссылаясь на изъяны красоты, Алекс подразумевал нечто гораздо более серьезное. Может, намекал, что мне что-то угрожает? Или я опять слишком далеко зашла в своих фантазиях?
— Тяжело, наверное, ухаживать за такой коллекцией? — поинтересовалась я.
Он пожал плечами:
— Кое-что из этой работы действительно неприятно. Моя жена выполняет значительную часть подготовки. И, разумеется, вся семья ныряет и ловит. У Стива и Майка О'Нил, которые были здесь вчера вечером, есть катер, они мне очень помогают. Лучшие находки я оставляю себе, а остальные отсылаю торговцам в Штаты. Сегодня раковины гораздо более выгодный бизнес, чем вы думаете.
Я взяла с полки раковину длиной не более чем в дюйм и принялась рассматривать ее коричневые и кремовые пятнышки.
— Это колумбелла, — пояснил он. — В последнее Рождество я позолотил редкую колумбеллу, чуть побольше этой, повесил ее на золотую цепь и подарил Кэтрин. Когда ей хочется порезвиться и поиграть, она называет себя Колумбеллой. А раковина была очень красивая — без единого изъяна.
— Видела ее! — вспомнила я. — Но, на мой взгляд, от позолоты она проиграла. Мне больше нравятся вещи в их естественном виде, такими, как их создала природа.
— В этом была грандиозная, скрытая шутка! — отозвался Стэр.
Его борода казалась маской, за которой скрывалось не только лицо, но и сам человек. От взгляда его светлых глаз мне становилось все более неуютно. Улыбаясь себе, словно радуясь своей «скрытой шутке», он подошел к столу, взял серебряную рамку и молча протянул ее мне.
Вместо мрачного лица Эдит я с удивлением увидала глядящего на меня мужчину. Это была не фотография, а карандашный рисунок, изображающий человека, голова которого была обвязана платком, а в одном ухе сверкала серьга. У него были тяжелые черные брови, свинцовый нос, напоминающий клюв, и чуть раздутые ноздри. Рот — тонкий, губы — чуть искривленные, что говорило о жестокой натуре, и густая черная острая борода. Это была карикатура на Алекса Стэра, в которой присутствовал злой юмор.
— Рисовала Лейла, — пояснил он. — Иногда ребенок проявляет большую проницательность, чем его мать.
Что он хотел этим сказать? Этот вопрос я задавала себе, переводя взгляд с пирата, изображенного на рисунке, на вполне цивилизованного человека, стоящего передо мной.
— Почему она нарисовала вас пиратом?
— Наверное, разглядела во мне фамильные черты. — Он положил рисунок на стол. — Семейное предание гласит, что мой предок пират порвал со своим рискованным занятием и женился на дочери карибского экс-губернатора. У них родилось двенадцать детей. Предполагается, что я произошел от одного из этих двенадцати. Гордиться тут особенно нечем, все они были мошенниками и вряд ли ровней Хампденам.