- Не бойся, сейчас он не опасен. А вот когда проснется, человеку с ним рядом лучше не находиться. Помню, я в свое время очнулась от дикого голода, - продолжала весело тараторить Мари. В ее речи иногда проскальзывал едва уловимый французский акцент, что, впрочем, лишь придавало ей очарования. – Лейла тогда притащила мне двух доноров за одни сутки…
«И правда, весело», - с содроганием подумала Яна, а вслух уточнила:
- Так ты – вриколакос Лейлы?
- Бывший. Ты ведь, наверное, в курсе, что с ней стало.
- Да. А тебя вытащил Алекс…
- И я у него в неоплатном долгу, - посерьезнев, кивнула девушка. – Я и Игорь. Мы будем верно ему служить, мы оба. Александр – гораздо лучший хозяин, чем Лейла. Жизнь с ней была невыносима… Ну, а ты? Когда твое обращение?
- Мое обращение?
- Каин разве не собирается тебя обратить?
- Не знаю, что там думает Каин, но лично я становиться одной из вас не собираюсь!
- Ты такая смешная, - заметила Мари с усмешкой. – Послушай, у тебя часом с собой нет каких-нибудь шмоток? Мы с тобой почти одного роста, да и комплекцией не так уж сильно отличаемся. Мне мою одежду пришлось выбросить, она после драки в доме Лейлы никуда не годилась. А ходить вот в этом, - она растянула на себе футболку Алекса, - не очень-то удобно…
- Да, конечно. Вот только сумки остались внизу, в прихожей. А спускаться мне Каин запретил…
- Это не проблема, - подмигнула ей девушка. И…исчезла. Яна только успела удивленно приоткрыть рот, а в следующее мгновение ее затылок обдало легким порывом ветра, и Мари поставила на пол у ее ног оба чемодана.
- Они там пьют ее кровь, - доверительно сообщила она Яне. – На меня никто и внимания не обратил.
- Хотят узнать, какое отношение она имеет к этому… Перворожденному?
- О, полагаю, она – его вриколакос. Но ее кровь и вправду может поведать много чего интересного. Например, где находится их логово.
Яна открыла один из чемоданов, и Мари уселась прямо на ковер, перебирая тонкими пальчиками стопки одежды – преимущественно, купленной еще самой Яной. Из подаренного Каином она решилась захватить лишь пару мини-юбок и топов, откровенность которых не зашкаливала за отметку допустимого. Именно они Мари и приглянулись.
- Merci, - прощебетала она, без всякого смущения тут же стаскивая с себя футболку. Яна поспешно отвернулась, успев лишь мельком восхититься идеальными пропорциями ее тела и белой, почти сияющей, как морской коралл, кожей.
На Мари эта одежда сидела превосходно – словно она в ней родилась. Пока девушка переодевалась, Яна подыскала для нее изящные босоножки на небольшом каблучке, попутно гадая, какого черта тащила с собой в сельскую глухомань столько ненужной обуви.
- А косметика есть? – с надеждой поинтересовалась вампирша, глядя на Яну с видом выпрашивающего конфету ребенка. Яна улыбнулась. Определенно, эта маленькая вертихвостка не могла не вызвать симпатии. После всего пережитого (а со слов Алекса было ясно, что досталось им с Игорем крепко) ей бы полагалось сейчас апатично валяться в постели, вместо того, чтобы беспокоиться о своем внешнем виде и без умолку болтать о всякой ерунде. Должно быть, она и при жизни человеком была такой. Неугомонной, озорной и неунывающей.
- Скажи, а кем ты была… ну, до обращения? – не утерпев, спросила Яна.
Мари, сосредоточенно красившая тушью ресницы, оторвала взгляд от зеркальца, хихикнула.
- Я-то? Танцовщицей. В одном элитном стриптиз-клубе. Там мы с Лейлой и познакомились.
- Гм… понятно…
- О, не смущайся. Неловко было бы, если бы я была проституткой. Впрочем, какая разница, кем я была в своей человеческой жизни? Ее не вернешь.
- И ты не жалеешь об этом?
- Жалеть? – Мари удивленно приподняла тонкую бровь. – Дорогуша, в жизни вообще ни о чем жалеть не стоит. Я, конечно, не просила Лейлу об обращении, это была ее инициатива. Точнее, очередной каприз. Она не предоставила мне выбора.
- Ведь так нельзя, - тихо произнесла Яна.
- О, брось. Чего скрывать – нам бывало и хорошо вместе. А теперь… теперь у меня есть Игорь, и мы сможем быть вместе вечно. На твоем месте, кстати, я бы тоже подумала об обращении. Молодость и красота преходящи; когда старость обезобразит твое лицо, а немощь ослабит тело, поздно будет думать.