А ещё, именно сейчас вспомнились все случаи пропажи детей. И ведь большинство из них так никогда не находились! Никогда. Ни-ког-да!
Алёшка. Мой Алёшка. Мой маленький помощник и верный друг. Знал ли ты куда провожаешь своего лучшего и вечно влипающего в неприятности, друга. Мальчишкой Тимка был немного сложным. Лез всюду, слишком неспокойный. Про таких говорят – шило в одном месте. Родители у него не плохие. Был и младший брат. Вот только тот был отдушиной родителей. В свои пять лет уже во всю читал, в прошлом году его отвели в художественную школу. А Тимофей стал шалить ещё больше, ожесточеннее.Но они пытались его воспитывать, устали ходить и извиняться перед всеми за него. Ругали, наказывали... В общем, всё, как у всех. А Тимка обижался, и бедокурил ещё больше. Брата, казалось, не любил, обижал его, ревновал. Как Тимка сошёлся с Алёшкой даже не знаю. Шалун и тихоня. Но Алёшка его пытался даже защищать.
Ни-ког-да... Снова пронеслось в моей голове. А ведь родители надеются и ждут своих малышей. Какими бы забияками, шалунами они не были. Они верят! Слышала даже, что родители ходят в какие-то тайные лавки и оставляют для своих заблудших чад вкусняшки, еду, игрушки, записочки. Просят, зовут, надеются. А на столбах появляются всё новые и новые объявления о пропаже детей. То девочка, то мальчик... Мальчишек больше, конечно, даже странно, что на меня напала именно девчонка. Мальчишки стоят рядом с ней. Но пока молчат.
Лавка. Я посмотрела на неё новым взглядом и... увидела, как на прилавке появились пирожки и сок. А ещё маленький измятый медвежонок. А от него вспорхнула бабочкой небольшая записка. Значит, вот как... Письма и послания даже не доходят до адресатов – вот они, стоят насупленные, равнодушные, ни один не заступился за меня, всех обидели. Они свои ниточки души к родителям порвали! И теперь эти письма и записки, отвергнутые адресатами, но не отправителями порхали птахами и бабочками и пели свои грустные песни о родительской любви, взывая к их неразумным чадам. Безответно. В гомоне радостного времяпровождения и вседозволенности, они их не видели и не слышали. и не хотели слышать. Вот и сейчас, паренёк в черной бейсболке и с травинкой во рту, отмахнулся от назойливо щекотавшей его щеку, бабочки. Не услышал. Не принял. Ёжики.
Всё это промелькнуло в моём усталом мозгу, не принеся ни мгновения облегчения. Пазл сложился, но как быть мне? Я посмотрела в равнодушные к моему горю глаза девочки с кулоном, который она постоянно зачем-то теребила в руках.
— Он НЕ убежал.– упрямо проговорила я, сделав особенный акцент на частице НЕ.
— Да. – спокойно сказала она, не став спорив со мной, – может вернётся, – так же равнодушно закончила она, но легче от этого не было.
Она в это и не верила, просто не стала спорить со мной.
— Ой, не смеши! – снова влезла в разговор несносная девочка – гусь,– Кто захочет вернуться к НЕЙ?
Я опустилась на траву. Силы покинули меня окончательно. А ещё я очень боялась, что она сможет выкинуть меня в арку. Я понимала, что теперь моих сил не хватит, чтобы снова пройти этот путь. Нить моего пути, что верно вела сюда начала таять от новых знаний и понимания реалий этого места. Нить истончалась. Она уже была с конский волос. А сердце ныло и стонало от невозможности изменить это. Обречённость. Нет, вселенская обречённость стала окутывать меня пробираясь под кожу, и вытесняя надежду из каждого уголка моей души и тела. Собрав последние остатки своей решимости, я закричала раненой чайкой:
— Алёееееешааааа!
Мой крик разнесся над этим двором, отразившись от стен стройки и унёсся в даль над сопкой.
Откликом мне был лишь злорадный и торжествующий хохот моей мучительницы с гусиным голосом.
А остальные просто потеряли ко мне интерес и занялись снова своими неимоверно важными делами, кто убежал догонять кого-то, кто пошёл к лавке, мальчик, у которого кружилась бабочка, проходя мимо лавки, походя взял мишку за лапку и удалился... Мир продолжал жить своей жизнью. Мир, где нет и не надо взрослых. Где я была раздражителем для одной только не забывшей свои обиды девочки – гуся.
Эхо моего крика всё так же было слышно, будто это не сопка, а горы. А может, он бился в моей голове? Набатом, сквозь туман моей пульсирующей в голове боли, до меня стали долетать отрывки злобной речи маленькой фурии:
— Ты, – шипела вновь она, – такие как ты! Ненавижу вас! Это вы во всем виноваты! Только и слышно: «иди мой руки», «убери за собой», «сделай уроки», «вынеси мусор»! Мы для вас не рабы! Играете с нами, как с игрушками! Играете нашими жизнями! «Сделай так», «не ходи туда»!