– А кто он, в сущности, такой?
– Вы про кого?
– Про того господина, с которым вы беседовали в баре. Мы хотели пройти туда, выпить чего-нибудь, и у самой двери услыхали ваш разговор.
Он говорил очень громко, этот господин. Он сказал, что я сочувствую коммунистам.
– Фабрикант велосипедов, Лоу Кросби, – сказал я и почувствовал, что краснею.
– Меня уволили за пессимизм. Коммунизм тут ни при чем.
– Его выгнали из-за меня, – сказала его жена. – Единственной весомой уликой было письмо, которое я написала в «Нью-Йорк таймс» из Пакистана.
– О чем же вы писали?
– О многом, – сказала она, – потому что я была ужасно расстроена тем, что американцы не могут себе представить, как это можно быть не-американцами, да еще быть неамериканцем и гордиться этим.
– Понятно.
– Но там была одна фраза, которую они непрестанно повторяли во время проверки моей лояльности, – вздохнул Минтон. – «Американцы, – процитировал он из письма жены в «Нью-Йорк таймс», – без конца ищут любви к себе в таких местах, где ее быть не может, и в таких формах, какие она никогда не может принять. Должно быть, корни этого явления надо искать в истории завоевания Дикого Запада».
45. За что ненавидят американцев
Письмо Клэр Минтон было напечатано в худшие времена деятельности сенатора Маккарти, и ее мужа уволили через двенадцать часов после появления письма в газете.
– Но что же такого страшного было в письме? – спросил я.
– Высшая форма государственной измены, – сказал Минтон, – это утверждение, что американцев вовсе не обязательно обожают всюду, где бы они ни появились, что бы ни делали. Клэр пыталась доказать, что, проводя свою внешнюю политику, американцы скорее должны исходить из реально существующей ненависти к ним, а не из несуществующей любви.
– Кажется, американцев во многих местах и вправду ненавидят.
– Во многих местах людей ненавидят. В своем письме Клэр только указала, что и американцев, как любых других людей, тоже могут ненавидеть, и глупо считать, что они почему-то должны быть исключением. Но комитет по проверке лояльности никакого внимания на это не обратил. Они только одно и увидели, что мы с Клэр почувствовали, что американцев не любят.
– Что ж, я рад, что все кончилось хорошо.
– Хм-м? – хмыкнул Минтон.
– Ведь все в конце концов обошлось, – сказал я, – и вы сейчас направляетесь в посольство, где будете сами себе хозяевами.
Минтон с женой обменялись обычным своим дюпрассовским взглядом, полным сожаления ко мне. Потом Минтон сказал:
– Да. По радуге пойдем – горшок золота найдем.
46. Как Боконон учит обращаться с Кесарем
Я заговорил с Минтонами о правовом положении Фрэнклина Хониккера: в конце концов, он был не только важной шишкой в правительстве «Папы» Монзано, но и скрывался от правительства США.
– Все зачеркнуто, – сказал Минтон. – Он больше не гражданин США и на своем теперешнем месте делает много полезного, так что все в порядке.
– Он отказался от американского гражданства?
– Каждый, кто объявляет себя приверженцем чужого правительства, или служит в его вооруженных силах, или занимает там государственную должность, теряет свое гражданство. Прочтите ваш паспорт. Нельзя человеку превратить свою биографию в бульварный романчик из иностранной жизни, как сделал Фрэнк, и по-прежнему прятаться под крылышко дяди Сэма.
– А в Сан-Лоренцо к нему хорошо относятся? Минтон взвесил в руке толстую рукопись, которую они читали с женой.
– Пока не знаю. По этой книге, как будто нет.
– Что это за книга?
– Это единственный научный труд, написанный о Сан-Лоренцо.
– Почти научный, – сказала Клэр.
– Почти научный, – повторил Минтон. – Он пока еще не опубликован. Это один из пяти существующих экземпляров. – Он передал рукопись мне и сказал, чтобы я ее посмотрел.
Я открыл книгу на титульном листе и увидел, что называется она САН-ЛОРЕНЦО. География. История. Народонаселение. Автором книги был Филипп Касл, хозяин отеля, сын Джулиана Касла, того великого альтруиста, к которому я направлялся.
Я открыл книгу наугад. И она случайно открылась на главе о человеке, объявленном на острове вне закона, – о святом Бокононе.
На открывшейся странице была цитата из Книг Боконона. Слова бросились в глаза, запали в душу и оказались мне очень по душе. Это была парафраза евангельских слов: «Воздай Кесарю кесарево».
По Боконону, эти слова читались так: