– Как по-вашему, народ Сан-Лоренцо воспримет индустриализацию? – спросил я обоих Каслов – отца и сына.
– Народ Сан-Лоренцо, – ответил мне отец, – интересуется только тремя вещами: рыболовством, распутством и боконизмом.
– А вы не думаете, что прогресс может их заинтересовать?
– Видали они и прогресс, хоть и мало. Их увлекает только одно прогрессивное изобретение.
– А что именно?
– Электрогитара.
Я извинился и подошел к чете Кросби. С ними стоял Фрэнк Хониккер и объяснял им, кто такой Боконон и против чего он выступает.
– Против науки.
– Как это человек в здравом уме может быть против науки? – спросил Кросби.
– Я бы уже давно умерла, если б не пенициллин, – сказала Хэзел, – и моя мама тоже.
– Сколько же лет сейчас вашей матушке? – спросил я.
– Сто шесть. Чудо, правда?
– Конечно, – согласился я.
– И я бы давно была вдовой, если бы не то лекарство, которым лечили мужа, – сказала Хэзел. Ей пришлось спросить у мужа название лекарства: – Котик, как называлось то лекарство, помнишь, оно в тот раз спасло тебе жизнь?
– Сульфатиазол.
И тут я сделал ошибку – взял с подноса, который проносили мимо, сандвич с альбатросовым мясом.
105. Болеутоляющее
И так случилось, «так должно было случиться», как сказал бы Боконон, что мясо альбатроса оказалось для меня настолько вредным, что мне стало худо, едва я откусил первый кусок. Мне пришлось срочно бежать вниз по винтовой лестнице в поисках уборной. Я еле успел добежать до уборной рядом со спальней «Папы».
Когда я вышел оттуда, пошатываясь, я столкнулся с доктором Шлихтером фон Кенигсвальдом, вылетевшим из спальни «Папы». Он посмотрел на меня дикими глазами, схватил за руку и закричал:
– Что это такое? Что там у него висело на шее?
– Простите?
– Он проглотил эту штуку. То, что было в ладанке. «Папа» глотнул – и умер.
Я вспомнил ладанку, висевшую у «Папы» на шее, и сказал наугад:
– Цианистый калий?
– Цианистый калий? Разве цианистый калий в одну секунду превращает человека в камень?
– В камень?
– В мрамор! В чугун! В жизни не видел такого трупного окоченения. Ударьте по нему, и звук такой, будто бьешь в бубен. Подите взгляните сами.
И доктор фон Кенигсвальд подтолкнул меня к спальне «Папы».
На кровать, на золотую шлюпку, страшно было смотреть. Да, «Папа» скончался, но про него никак нельзя было сказать: «Упокоился с миром».
Голова «Папы» была запрокинута назад до предела. Вся тяжесть тела держалась на макушке и на пятках, а все тело было выгнуто мостом, дугой кверху. Он был похож на коромысло.
То, что его прикончило содержимое ладанки, висевшей на шее, было бесспорно. В одной руке он держал этот цилиндрик с открытой пробкой. А указательный и большой палец другой руки, сложенные щепоткой, он держал между зубами, словно только что положил в рот малую толику какого-то порошка.
Доктор фон Кенигсвальд вынул уключину из гнезда на шкафуте золоченой шлюпки. Он постучал по животу «Папы» стальной уключиной, и «Папа» действительно загудел, как бубен.
А губы и ноздри у «Папы» были покрыты иссиня-белой изморозью.
Теперь такие симптомы, видит бог, уже не новость. Но тогда их не знали. «Папа» Монзано был первым человеком, погибшим от льда-девять.
Записываю этот факт, может, он и пригодится. «Записывайте все подряд», – учит нас Боконон. Конечно, на самом деле он хочет доказать, насколько бесполезно писать или читать исторические труды. «Разве без точных записей о прошлом можно хотя бы надеяться, что люди – и мужчины и женщины – избегнут серьезных ошибок в будущем?» – спрашивает он с иронией.
Итак, повторяю: «Папа» Монзано был первый человек в истории, скончавшийся от льда-девять.
106. Что говорят боконисты, кончая жизнь самоубийством
Доктор фон Кенигсвальд, с огромной задолженностью по Освенциму, еще не покрытой его теперешними благодеяниями, был второй жертвой льда-девять.
Он говорил о трупном окоченении – я первый затронул эту тему.
– Трупное окоченение в одну минуту не наступает, – объявил он. – Я лишь на секунду отвернулся от «Папы». Он бредил…
– Про что?
– Про боль, Мону, лед – про все такое. А потом сказал: «Сейчас разрушу весь мир».
– А что он этим хотел сказать?
– Так обычно говорят боконисты, кончая жизнь самоубийством. – Фон Кенигсвальд подошел к тазу с водой, собираясь вымыть руки. – А когда я обернулся, – продолжал он, держа ладони над водой, – он был мертв, окаменел, как статуя, сами видите. Я провел пальцем по его губам, вид у них был какой-то странный.