– Играйте, тихие флейты! – глухо пробормотал я.
– Ну что ж, может быть, вы тоже найдете хороший способ умереть, – сказал Ньют.
Так мог говорить только боконист.
Я выболтал ему свою мечту – взобраться на вершину горы Маккэйб с каким-нибудь великолепным символом в руках и водрузить его там.
На миг я даже бросил руль и развел руками – никакого символа у меня не было.
– А какой, к черту, символ можно найти, Ньют? Какой, к черту, символ? – Я снова взялся за руль: – Вот он, конец света, и вот он я, один из последних людей на свете, а вот она, самая высокая гора в этом краю. И я понял, к чему вел меня мой карасс, Ньют. Он день и ночь – может, полмиллиона лет подряд – работал на то, чтобы загнать меня на эту гору. – Я покрутил головой, чуть не плача: – Но что, скажите, бога ради, что я должен там водрузить?
Я поглядел вокруг невидящими глазами, настолько невидящими, что, лишь проехав больше мили, я понял, что взглянул прямо в глаза старому негру, живому старику, сидевшему на обочине.
И тут я затормозил. И остановился. И закрыл глаза рукой.
– Что с вами? – спросил Ньют.
– Я видел Боконона.
127. Конец
Он сидел на камне. Он был бос. Ноги его были покрыты изморозью льда-девять. Единственной его одеждой было белое покрывало с синим узором. На покрывале было выткано: «Каса-Мона». Он не обратил на нас внимания. В одной руке он держал карандаш, в другой – лист бумаги.
– Боконон?
– Да.
– Можно спросить, о чем вы думаете?
– Я думал, молодой человек, о заключительной фразе Книг Боконона. Пришло время дописать последнюю фразу.
– Ну и как, удалось?
Он пожал плечами и подал мне листок бумаги. Вот что я прочитал:
Будь я помоложе, я написал бы историю человеческой глупости, взобрался бы на гору Маккэйб и лег на спину, подложив под голову эту рукопись. И я взял бы с земли сине-белую отраву, превращающую людей в статуи. И я стал бы статуей, и лежал бы на спине, жутко ухмыляясь и показывая длинный нос – Сами знаете Кому!