— Не взял небось?
— Взял. Сунул в полевую сумку, где документы хранил.
— Вона, этава, какое дело.
— Когда уже после ранения своего совсем оклемался, полез в сумку, а он там, корешок тот.
— И правда, что, этава, завсегда теплый он?
— Не замечал я, честно говоря, такой особенности. Иссохшийся твердый, наподобие валерианового корня.
— Ну и где ты его применил?
— Нет его у меня.
— Потерял, што ли?
— Мне сон приснился. Сразу после войны, когда я сюда вернулся. Даже не сон это был... Не могу точно сказать... Словом, ни с того ни с сего решил я его возле Чарной балки закопать...
— Зачем закапывать, если... Не пожевал ни разу?
— Нет. Не верил я в это. Не верил я ни минуты во все это. За всю жизнь ни минуты. А вот закопать решил. Пошел и закопал... И забыл...
Опустились на землю жаворонки. Остро запахло диким шалфеем. Комитас отер лысину ладонью. Демидушка посмотрел на небо:
— Дожжь будет. Кости мои засвирбели.
— Старики мы с тобой — стариковские у нас и разговоры.
— Оно так, конешно, Степан. Про што нам еще и поговорить, как не про жизнь или смерть, — согласился Демидушка.
— Вот что я подумал сейчас. Ты философ, Демидушка. Так вдруг скажешь иногда...
— Смеешься?
— Знаешь, какая меж нами разница? Между тобой и мною, Демидушка?
— Ты грамотный, а я темный.
— Плохо сейчас сказал. Перед этим хорошо сказал, а сейчас плохо.
— Тебе виднее, Степа!
— Разница есть. И не в мою пользу. Ты все растешь, ты как бы возвышаешься над собой. Твоя высота еще впереди. А я понижаюсь. Был хирургом, а теперь кто? Санитар я. Санитар в больнице моего Димика — санитар. А ты мыслитель, Демидушка. Ты с каждым днем возвышаешься.
— Не понимаю я этого, — заволновался Демидушдка, — мудреное ты стал сказывать, этава. Лучше, когда ты про корешок говоришь. Тогда и я понимаю. А такое не разумею.
— А корешок-то, друг Демидушка, и в самом деле живой оказался. — Комитас пристально посмотрел на собеседника.
— Так ты же его не... этава, не жевал?
— При чем тут жевал, не жевал? Я его зарыл у Чар ной балки.
— Ну и зарыл.
— Зарыл и забыл. А сейчас пришел, гляжу, а он и пророс.
— Вона, этава, какое, выходит, дело.
— Живая трава из этого корешка выросла, Демидушка. Живая! Я был просто потрясен, понимаешь? Димику своему говорю, а он: может быть, может быть... И тут же забыл, что я ему сказал. Он, по-моему, толком и не понял, о каком таком корешке я ему рассказываю. Он, Демидушка, на меня как на санитара смотрит, как на выжившего из ума... Он, по-моему, стесняется меня, а?
— Та нет, Дмитрий Степанович уважительный. Он сильно занятый, это да. Но уважительный. Больница у него... Забот сколь!
— Ладно. Не про него сейчас речь. Пойдем!
— Куда?
— За кудыкину гору. Покажу тебе, как пророс корень живой.
— Этот корень можно было бы... дать кому на пробу, чтобы сразу — все доказательства...
— Такими корнями не разбрасываются.
— Оно верно. Только вот Олисава...
— Тогда я не знал ничего про этот корень. Я о нем слишком поздно вспомнил...
Показался вулкан. Олисава решил проехаться мимо каменоломен, съехал с асфальта на старую дорогу. И вдруг ему показалось: не с асфальта он только что съехал на старую дорогу, а вырвался из иного мира, где жизнь течет по своим строгим законам большой земли и большой стройки. Там строится станция. И все люди, живущие этой задачей, и даже те, кто просто находится вокруг площадки, кажется, начисто забыли о Досхии и его бедах. Даже не думают о том, что станция может и помочь морю. Начальник стройки тоже, видимо, из таких. Приехал на новое место. Перед ним на стене план, на столе проект станции. Его дело, не особенно отклоняясь от этих двух документов, сооружать, воздвигать, строить... Это или что-то в этом духе на ходу бросил Абуладзе в первый к нему, Олисавы, визит.
Впереди в красном от садящегося солнца пространстве озера Актуз Олисава увидел странную картину. Черный продолговатый предмет, словно только что опустившийся из других миров или по крайней мере вырвавшийся из какого-нибудь фантастического фильма, покоился на твердом паркете пересохшего водоема. Но не весь Актуз пересох до такой степени. Остались участки с жидким илом. Как раз на таком участке, неподалеку от «летательного аппарата», копошилось небольшого роста блестящее существо, черное с головы до ног.
Когда Олисава подъехал к «месту высадки», из-за стоящей на сухом дне озера «Волги» выглянул перемазанный илом Актуза маленький человек в очках. Убедившись, что в «Москвиче» нет женщин, начальник строительства Давид Амиранович Абуладзе выругался и вернулся к своему делу.