— Стоп-стоп-стоп, — сказал Кастильо. — Кирин, мы как бы не идиоты и все это очень хорошо понимаем. Меркадо заранее предусмотрел, как уладить все ваши юридические проблемы. Вам что-нибудь говорят слова «четырнадцать полотен ван Хелсинга»?
Я, конечно же, знаю это имя, его полгалактики знает. Самый известный художник Содружества, как-никак, и я даже побывал на выставке его картин. Дело было четыре года назад, я вернулся с войны во второй раз с новым орденом и сразу же закадрил на редкость сочную леди. Ну или, скорее, она меня зацапала, опередив всех соперниц. Ей было тридцать восемь, но выглядела на двадцать пять, а ее боди-моддинг стоил, вероятно, миллионы, потому что настолько красивой и совершенной родиться невозможно, если ты не богиня. С ней я впервые попал в действительно высший свет и очутился в местах, куда простому смертному хода нет, даже очень богатому. Деметрия, так ее звали, действительно была утонченной леди и тонкой ценительницей прекрасного, и бурные постельные утехи с ней чередовались с весьма насыщенной, по моим меркам, культурной программой. Деметрия засветилась со мной на полгалактики на зависть миллиардам, ну а я приобщился к высокому искусству.
— Да, я был на его выставке, — сказал я вслух. — Только картин там было ни хрена не четырнадцать, а раз в тридцать больше. Их там было просто дохренища.
Антон кивнул.
— Ну еще бы, все-таки рекордно продуктивный художник. Считается, что он рисовал картину от средней и больше раз в три дня, что при его-то жизни вылилось в громадное наследие. Но когда говорят о «четырнадцати полотнах» — имеют в виду последние его четырнадцать картин. Когда Хелсинг задумал создать серию картин столиц всех планет Содружества — их тогда еще было четырнадцать — ему поставили очень тяжелый диагноз. И он, вместо того, чтобы заняться лечением, сулившим не самые лучшие шансы, бросился в свой «последний круиз». Эти четырнадцать картин считаются вершиной его творчества и самыми гениальными работами. По легенде Хелсинг, закончив последнюю, сел в кресло, позвал своего верного слугу и умер.
— Ладно, и что с того?
Антон улыбнулся.
— А вы знаете, почему Хелсинг так широко известен? Тут недостаточно одного лишь числа картин, чтобы стать настолько культовым художником.
— Почему?
— Потому что ваши премьер и император оба являются дальними родственниками Хелсинга. Только с разных сторон: мать Хелсинга ведет свою родословную от императорского Дома Сабуровых, а отец — от нынешнего премьерского. А тут еще такое дело, что повышать свою популярность, говоря «смотрите, какой я клевый», в политике не самый лучший вариант. Но если у вас есть знаменитый родственник, допустим, художник, вы можете, используя государственный ресурс, всячески продвигать этого родственника и возвести его посмертно на вершину «художественного олимпа». Я не обсуждаю достоинства картин и таланты Хелсинга, просто констатирую. Когда вы продвигаете себя при помощи административного ресурса — некрасиво. Продвигать талантливого человека не зазорно, это же высокое искусство, а не политика. Ну а наличие такого родственника очень повышает престиж и императора, и премьера, и все это без вульгарной саморекламы.
— Ладно, и что дальше?
— Ко всему прочему, поскольку процесс «обожествления» Хелсинга начался еще сто лет назад, то и премьер, и император сами являются его фанатами. Премьер, в частности, дал клятву умирающему отцу, тоже бывшему премьеру, что соберет все наиболее значимые картины их славного предка в единое собрание. И надо сказать, они вместе с императором в этом неплохо так преуспели. Вы были на выставке в столичном Дворце Искусства, верно?
— Ну да, верно.
— Вот там и собраны лучшие работы Хелсинга. Но в этой коллекции не хватает венца — тех самых «четырнадцати полотен». Верней, они там есть — но только двенадцать. А теперь, Кирин, со свойственной вам проницательностью догадайтесь с первого раза, где находятся последние два полотна, отделяющие коллекцию космического значения от полноты и премьера — от исполнения данной отцу клятвы.
Я несколько секунд молча осмысливал услышанное, а затем сказал:
— Вы хотите сказать, что они… здесь?
— Верно, Кирин. Ныне ими владеет Саламанка.
— Серьезно?! Как такая ценность оказалась в самой богом забытой Жопе Орла?!!
Антон вздохнул.
— Элементарно. Саламанка их совершенно честно купил на аукционе пятнадцать лет назад.