08. Лекция для шахтеров и шахтрис
— Вот смотри. У нас в запасе шесть недель: через три прилетит следак, еще через три второй рейс. Если мы за шесть недель с твоей помощью свергаем Саламанку, объявляем о восстановлении «исходного положения» — то ты становишься героем, который восстановил справедливость, вернул своей родине утраченные предприятия, а заодно сверг кровавого диктатора и стал героем народа Нова Эдемо. Твои премьер и император получают возможность практически задаром вернуть себе последние две картины ван Хелсинга, а престиж бронеходчиков Содружества взлетает до небес. Ну а шутка ли, всего один человек прилетел и сверг планетарного диктатора, да еще и вернул сакральные полотна. Телефонный разговор, который ты только что прослушал, при этом объявляется «обманкой» для отвода глаз, министр обороны и император должны просто подписаться под твоей поездкой сюда и объявить, что разговор был сделан для того, чтобы скрыть спецоперацию по отправке страдающему народу Нова Эдемо помощи в твоем лице. Само собой, что такая спецоперация поднимет престиж также и императора с премьером. Короче говоря, в выигрыше остаются все. План безотказный, потому что ручкаться с узурпатором — стыд и позор, но когда революция победит — такой проблемы не будет. И пусть две картины — малый стимул для риска, но с твоей победой появляется кое-что куда более веское: повышение престижа бронеходчиков. За возможность облегчить кадровый голод бронеходных частей тебе простят все и восславят во все фанфары еще сильнее, чем до этого.
Антон закончил, я храню молчание, сверля его взглядом. Наконец, он не выдерживает:
— Так что? Ты видишь в этом плане хоть какой-то изъян?
Тяжело вздыхаю.
— Вижу, и даже сказал тебе об этом ранее, но до тебя не дошло. Дело в том, что в глазах цивилизованной галактики вы еще хуже, чем Саламанка. Он-то узурпатор, но вы и вовсе террористы. И потому ни министр, ни император не согласятся быть причастными ко всему этому. И потому картины ван Хелсинга не спасут ни тебя, ни меня. С тобой никто не станет иметь дела, в том числе и я. Самое дорогое, что у меня есть — моя репутация, без нее я конченый человек. Я не променяю ее ни на какие блага вселенной. Будь вы нормальными солдатами, хотя бы ополчением каким — план бы вполне сработал, но если я свяжусь с террористами — все, потом уже вовек не отмоюсь, даже если мне удастся избежать трибунала. Эти самые СГБшники выглядят менее пропащим вариантом.
— Да что с тобой не так, Кирин?! — едва не взвыла Дани. — Почему ты так упорно не желаешь понять, что мы — такие же, как и ты?! Мы тоже солдаты, сражающиеся за свою родину!
— Да блин… Слушай, шахтерша… или шахтриса? Ты, верно, из очень глубокой шахты выползла, да? Когда ты поймешь, что всем наплевать на твое самоопределение? Ты преступница — и точка. Ори сколько угодно — ничего не изменится от твоих воплей.
— Неужели кого-то в галактике волнует мнение диктатора Саламанки?! Да, он считает нас преступниками — но по факту мы для всей остальной галактики борцы против тирании!
— По факту для всей галактики вы преступники.
Антон склонил голову чуть набок:
— А ты не много ли на себя берешь, расписываясь за всю галактику?
Я усмехнулся:
— Если вся галактика посмотрит на черного кота — она увидит черного кота. Если вся галактика посмотрит на тебя — она увидит преступника. Террориста. Кот — это кот. Террорист — это террорист. Что тут сложного?
— Так, стоп, у нас явно недопонимание на понятийном уровне, — сказала Дани. — Кирин, кто, в твоем понимании, есть «террорист»?
— Вооруженный человек, участвующий в боестолкновении, но не являющийся солдатом — военный преступник. Конкретно те преступники, которые совершают преступления на политической почве — террористы.
— То есть, любой человек, который не служит в армии, но сражается — преступник?
— Верно. Можно быть или солдатом, или военным преступником. Третьего не дано.
Дани сокрушенно покачала головой.
— Получается, все те люди, которые участвовали в революциях, сопротивлении и прочих славных делах, те, о ком снимают фильмы и пишут книги — все преступники? Так у вас на разных планетах Содружества стоит дохрена памятников различным преступникам, получается?
Я тяжело вздохнул.
— Ну, некоторые из них и правда преступники. Но таких меньшинство. Видишь ли, Дани, деление на солдат и преступников зависит не от того, кто за что сражается, а от того, как именно он это делает.
— Ладно, — сказал Антон, — и в чем, в твоем понимании, разница между солдатом и террористом?