Джонас легко массировал лицо, в то время как его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти решение неразрешимых проблем. В этом деле было гораздо больше сложностей, чем могло показаться на первый взгляд, и именно эти сложности не давали ему покоя. Одной из проблем, с которой Джонасу предстояло столкнуться в недалеком будущем, была та, что Мак-Фарленды собирались отдать девочку на удочерение. Ему нужно было найти искренний, чистосердечный аргумент, чтобы убедить Мак-Фарлендов оставить ребенка; но вот как раз в словах «истинный» и «чистосердечный» и крылась проблема. Джонас Вэйд был твердо уверен в том, что в этом деле он руководствовался своими собственными интересами. Если Мария и ее родители решат, что будет лучше отдать ребенка, и если отец Криспин поддержит их идею, что ж, это будет единственно разумным выходом из положения и ему Джонасу Вэйду не останется ничего другого, как согласиться с ними и отступить. Если ребенка отдадут, то он никогда уже не сможет завершить свою статью. Несмотря на наличие твердой базы, поддерживающей его теорию, без анализов, необходимых для того, чтобы подтвердить его правоту, все исследование не стоит и выеденного яйца.
Джонас вышел из-за стола и окинул взглядом кабинет. На кожаном диване лежали письма, нетронутые медицинские журналы, упакованные новые книги. Боже праведный, неужели дело Марии Анны Мак-Фарленд настолько поглотило его?
Из раздумий его вывел бойкий стук в дверь.
— Джонас? — раздался за дверью голос Пенни. Он открыл дверь. — Я думала, ты поговоришь сегодня с Кортни.
В ее голосе слышались нотки нетерпения, что было очень нехарактерно для Пенни. Она заглянула в кабинет и увидела красную папку, которую она постоянно видела в последнее время в его руках: за завтраком, во время отдыха, даже во время просмотра телевизора. Он часто открывал ее, быстро записывал какое-нибудь слово или предложение, затем зачеркивал его и надписывал над ним другое. К страницам были прикреплены канцелярскими скрепками небольшие записки, приложены листы с отксерокопированными статьями. Пенни знала, что этот проект был очень важен для Джонаса, — он рассказал ей о нем, даже разрешил прочитать черновик. Да, она была согласна, что эта статья будет иметь эффект разорвавшейся бомбы, но все равно не могла понять, почему он был настолько поглощен ею.
— Кортни заявила, что она в конце месяца переезжает. Джонас, меня она не слушает, поэтому поговорить с ней придется тебе.
— Хорошо, — сказал он, выходя из кабинета и закрывая за собой дверь, — где она?
— Боже правый, папа, мне восемнадцать! Многие девочки моего возраста учатся и работают! Значит, Брэду можно, а мне нет?
— Кортни, осталось всего три года, потом ты получишь диплом и сможешь устроиться на хорошую работу, на какую только пожелаешь. Кем ты будешь работать сейчас? Официанткой?
— А что в этом плохого? Сара работает официанткой, и ничего. Мы с ней разделим плату за квартиру и расходы на питание, в школу будем ездить на великах. Она живет недалеко от нее.
Джонас откинулся на мягкую спинку стула и стал наблюдать за мертвыми коричневыми листьями, которые, словно древние галеоны, скользили по поверхности бассейна. Это был весьма нехарактерный для октября вечер. Каждый год в это время в долине властвовал теплый ветер, который то яростно, то флегматично гнал опавшие листья и пустые скорлупки от грецких орехов. Однако сегодня этот некогда теплый ветерок был разбавлен необычно холодным воздухом, словно хотел предупредить о приближении суровой зимы.
— Я больше не могу, — продолжала Кортни, — вы с мамой заставляете меня возвращаться со свиданий к одиннадцати часам. Боже, папа, мне уже восемнадцать лет!
— Не нужно мне напоминать о том, сколько тебе лет. Я и так прекрасно помню.
Лицо Кортни посуровело, повзрослело на двадцать лет.
— А мне кажется, не помнишь. Я уже не ребенок, папа. Я хочу жить самостоятельно и сама заботиться о себе.
Джонас невольно сравнивал Кортни с Марией Анной Мак-Фарленд. Между девушками был всего год разницы, однако Кортни казалась такой взрослой, такой рассудительной по сравнению с Марией, которая по многим показателям была еще ребенком. Кортни унаследовала от матери такие черты характера, как самостоятельность, жизнестойкость, способность контролировать себя и противостоять любым трудностям. В такие моменты, как сейчас, когда Кортни отстаивала свою точку зрения, она была особенно похожа на Пенни. Слушая дочь, которая рассказывала ему о своих не лишенных прагматизма планах, Джонас изучал ее лицо. Ее голос, слова отошли на второй план, в то время как черты лица стали вдруг настолько четкими и ясными, что Джонасу показалось, что он смотрит на свою дочь впервые.