Загоготав, нечистый рассыпался пылью, блестящие пуговицы разлетелись и пропали в траве.
Баюкая ушибленную ладонь, Зося ждала, что луканька объявится снова.
Ноги тряслись так сильно, что она прислонилась к шершавому боку ствола, вдохнула поглубже, пытаясь унять расходившееся в панике сердце.
Луканька сказал, что бабка… Филонида послала за ней!
А это значит, это значит… Не привёл ли он её обратно?!
Отлепившись от дерева, Зося побежала вперёд. Лес постепенно редел, пока не окончился широкой проплешиной. Чуть вдалеке сбились в кучку домишки деревни, луканька и правда вывел её к Патрикевичам, только с другой стороны.
Зося постаралась дословно воспроизвести в памяти его фразу.
Как же он говорил-то?
Что-то вроде: «За тобой послала. Вот и привёл. Сама-то выйти не может».
Значит ли это, что Филонида привязана к дому? И не может находиться вне его?
Если так, то у неё еще есть шанс сбежать!
Зося было обрадовалась, но быстро сникла.
Эта сторона леса была ей незнакома, а идти через деревню было рискованно.
Однако, выбора у Зоси не оставалось, и она решила, что пойдёт наугад.
Какая-то точка приближалась со стороны домов.
Птица… сорока… курнеля??
Зося замахала рукой — сюда, сюда!
Но куренеля и без того летела прямо к ней.
Покружив над головой девушки, она приземлилась на ветку, покосилась блестящим глазом и перелетела на другое дерево. Прострекотала что-то быстрой очередью и скакнула дальше, словно приглашала следовать за собой.
Зося так и поступила — стараясь не потерять курнелю из виду, перемещалась за ней по земле, путаясь в корнях и спотыкаясь.
Чем глубже в чащу они уходили, тем влажнее да толще становился мох, постепенно редели деревья, на самых старых стволах на недоступной высоте лепились к сучьям подвявшие гирлянды болотных кувшинок.
Потянуло затхлым запахом застоявшейся воды, где-то рядом плеснуло негромко и всё вокруг подёрнулось неясной дымкой.
Из призрачной мути постепенно проступил старушечий силуэт, и Зося узнала ту самую бабку, с которой повстречалась ночью.
— Не пошептала цвыркуну. А я говорила! Из-за того и домовый осиротел.
— Осиротел? Как осиротел? — Зося едва узнала свой голос.
— Дом потерял. Выгнала его Филонида. Зачахнет теперь, пропадёт…
— Почему выгнала?
— А то ты не смекаешь? Тебе помог, вот и поплатился за добро.
— Откуда вы знаете?
— Да уж знаю. Зачем на имя откликнулась? Зачем с луканькой говорила? Или не предупреждала я тебя тогда?
— Я подумала… я… он знакомым прикинулся… Андреем…
— Андреем… Глаза-то тебе на что дадены? Зорче смотреть надо. Тогда и блазь отличишь. Но теперь поздно. Лес тебя всё одно не выпустит.
— Почему?
— Привязка тебя держит. Филонида нашептала.
— Но я забрала футболку!
— Забрала. И в темечко тебя домовый клюнул. В то место, куда холодные пальцы касались. Только этого мало. Ты сама якорёк кинула. Помнишь ли — что оставила в лесу?
— Ничего… — выдавила Зося, бледнея. — Вы ошибаетесь! Я… ничего не оставила. Ничего!
— Булавку кто за кору запрятал? То и якорёк. Фила навертела, ты докончила. Пока не найдёшь — из леса не выйдешь.
Булавку!
Точно — булавку с бабкиной кофты!
Как же она могла про неё забыть!
Помнила бы — сказала Андрею. Уж он точно что-нибудь придумал бы, посоветовал — как её найти!
— Андрей твой молод еще советовать. — бабка легко прочитала её мысли. — Не постиг всей науки. Да и девок сильно любит. А в нашем деле это большая помеха.
— В каком — вашем?
— В чародейном. Знахарском. Так что на жалей, что ему не сказала.
— И как же мне быть? — от жалости к себе у Зоси защекотало в носу, предательски повлажнели глаза.
— Ты слёзы не распускай. А то русалки придут, станут их пересчитывать. Собьются — шибко осерчают. Им сейчас лучше не попадаться. Вишь, сколько венков понавешали? Подошло их времечко.
— Но что же мне делать??
— Искать. Ночью в шалаше перебудешь. А как зорька покажется — так и начнёшь.
— Вы шутите? Как я найду то дерево? Да и булавку… она же маленькая совсем!
— Вот ночью о том и подумаешь. Видишь, тропочка в камыши уходит? По ней ступай. Покажется шалаш — полезай внутрь, кругом себя очерти и сиди. Чтобы снаружи не было — не откликайся! Русалки — тебе не луканька. Уведут за собой в топь — больше солнца не увидишь, станешь им подругой.