— Я тогда видел что-то, в бабкином доме. Вроде тени на стене. Большой, изломанной. Как корявая ветка. — пряча глаза, Петька пригладил коротко остриженный затылок. — Понимаю, что это звучит дико…
— Почему же сразу не признался? — перебила его Зося. — Нужно было расспросить бабку!
— Да как-то стыдно было… Боялся — девчонки засмеют. А потом Полинке поплохело. Не до тени стало. Отвлёкся и забыл.
— А пение слышал?
— Пение? — Петька явно не ожидал подобного вопроса.
— Пение. Что-то вроде колыбельной.
— Не было пения. Только дождь шумел. И бабка похрапывала.
— Ясно. И что эта тень?
— Да ничего… Проползла по стене и утянулась за дверь.
— За дверь — эту куда? К нам?
— К вам, — Петька виновато опустил голову. — Прости, Зось. Меня тогда как пришибло. Вроде паралича. Ни дёрнуться, ни заговорить — ничего не мог. И почти сразу вырубился.
— У тебя тоже была кукла?
— Какая кукла? — не понял Петька. — Никаких кукол я не помню. Травы пучками были, косичка какая-то из сена и маков. А кукол вроде не видел. Ты почему спросила?
— Потому что нам бабка куколок положила. Не куколок даже — маковые стебли с коробочками. И на каждом тканевая обмотка.
— Зачем?
— Для защиты.
— От кого?
— От ночницы, Петь, есть такой опасный дух. Или демон. Потустороннее существо. Мы про него позже проходили, уже без вас.
Петка моргнул растерянно и закусил губу.
— Та тень, что я видел… ты думаешь — это была ночница??
— Не знаю. Могу только предположить. Филонида же не зря обереги всем раздала.
— Но мне не дала!
— Потому что у неё в комнате их и без того было полно! Сам же сказал, что видел маки. Маки, Петь, первейший оберег от ночных кошмаров. Это я тебе как специалист говорю.
— Как специалист, — Петька улыбнулся. — Ты где работаешь-то?
— Пока нигде. Только магистерскую защитила. «Мифологическая персонификация «ночного кошмара»: структура фольклорного образа и ареалы его бытования».
— Впечатляет, — покивал Петька. — Круто сработала. А почему именно эта тема?
— Всё потому. Увязла я в ней как муха после той ночи.
Они помолчали. Петька полез посмотреть сообщения, а Зося украдкой продолжала его разглядывать, радуясь, что больше не испытывает ни обиды, ни сожаления об утраченных отношениях.
Откровенно говоря, по-человечески ей была безразлична судьба близнецов. Но ради научного интереса стоило попробовать разобраться в случившемся. Именно тогда за столиком в кафешке Зося приняла решение вернуться в Патрикевичи и с пристрастием расспросить бабку Филониду…
…Рядом на дереве настойчиво прострекотала сорока, оранжевым всполохом мелькнул лисий хвост.
Зося встряхнулась и медленно пошла к деревне, даже не подозревая во что ввязывается.
Дверь оказалась не заперта, и Зося, постучав, заглянула в полутёмные сени.
— Филонида Паисьевна. — позвала негромко хозяйку. — Вы дома?
— Дома, дома, — прошелестело из темноты. Белым пятном мелькнул платок, скрипнула внутренняя дверь, пропуская бабку в комнату.
— Гостей принимаете? — Зося удивилась такому странному поведению.
Филонида Паисьевна не поздоровалась, не поинтересовалась кого Зося ищет и что ей здесь нужно. Без всякого страха впустила в дом чужого человека. Не могла же запомнить её с прошлого визита? Ведь столько лет прошло. А может быть всё дело в причудах возраста? По Зосиным прикидкам бабке должно было быть примерно под восемьдесят лет.
Потоптавшись в сенях, Зося всё же решилась пройти дальше. Не торчать же здесь столбом, ожидая приглашения.
Может вернёшься? — скользнула в голове непрошенная мысль. Какое-то неясное предчувствие, слабый намёк на возможные неприятности попытались удержать девушку от следующего шага, но она предпочла этого не заметить.
Зря что ли потратила столько времени, добираясь в Патрикевичи? Да и Петьке обещала.
День выдался солнечный, яркий — июнь только-только набирал силу. А в доме было сумрачно и прохладно. И пахло как из погреба — отсыревшей древесиной и немного плесенью.
Зося остановилась у порожка, тщетно выискивая глазами хозяйку.
— Филонида Паисьевна. Где вы? — собственный голос прозвучал жалко и испуганно.
Что творит эта бабка? Неужели и правда выжила из ума?
Позади проскрипела дверь, отсекая возможность к отступлению, за печкой послышалась возня и встревоженный свист.