— Даже проще, чем я думал, — удовлетворенно прокомментировал особист.
Найден оскалился, показав испачканные в красном зубы. Меня ожгло чужой досадой и злостью — и я только и успела, что закричать, но лишь зря отвлекла Люта.
Этого фокуса я еще не видела.
Найден сгреб полные ладони снега и швырнул в Люта, будто собрался поиграть с ним в снежки — а в полете они стремительно растаяли и снова заледенели, сформировав острые клинья с мелкими зеленоватыми вкраплениями внутри. Особист отвлекся на мой крик и не успел среагировать, тотчас оказавшись в сугробе. Пистолет остался в его руке, и Лют снова наводил его на цель — только вот цель уже сообразила про бронежилет и, пылая злым торжеством, бросила особисту в голову еще один снежок.
Но первым в итоге успел снайпер.
В лицо Люту прилетел рассыпчатый от морозца снег, заставив сморщиться, — а меня забрызгало кровью.
Найденыш страшно закричал и рухнул прямо на простреленное бедро.
— Найден!
Я не знала, что делать, — но бездействовать уже не могла, а потому просто подскочила к нему, пискнув от страха и отвращения, надавила на расплывающееся по его бедру кровавое пятно. Найденыш закричал, бестолково дергаясь и пытаясь отползти, — я чувствовала, как его трясет от боли, и меня трясло не меньше.
— Что тут?.. — Лют нагнулся, положив руку мне на плечо, и я как-то тоненько, беспомощно завыла.
Для Найдена внезапно нахлынувшая драконья тоска стала последней каплей, и он, подавившись криком, весь побелел и рухнул спиной назад. А Третья вдруг притихла, будто прислушиваясь…
Лют ругался виртуозно, но недолго — ему хватило одного взгляда на мои варежки, меньше чем за минуту ставшие из светло-бежевых темно-бордовыми, чтобы сориентироваться и взять себя в руки.
— «Скорую», быстро!..
…Последний раз я так ревела, кажется, еще в Сайтаре — и ни разу с тех пор.
В стационар — какое счастье, что он был так близко! — меня не пустили дальше холла. Лют попытался прорваться следом за носилками, но дежурный врач логично заметил, что от раненого он сейчас даже стона не добьется, не говоря уже о связной речи, и особист, вынужденный согласиться, переключился на промывку мозгов подчиненным. Поскольку свидетели ему были не нужны, ко мне вскоре прислали Беляну — а само лицо по особым поручениям третьего чина бросило меня в пустующем холле и умчалось в участок.
— Да, подруга, — задумчиво прокомментировала особистка, уже разузнавшая где-то последние новости, — кажется, тебе противопоказано расслабляться. А найденышу твоему отчетливо не хватает…
— Крови, — мрачно перебил ее дюжий санитар, выглянувший в холл. — И где вся та толпа здоровенных молодчиков, которая его так отделала?! Могли бы и сдать сначала!
Я притихла, подняв взгляд на Беляну.
— На меня даже не смотри, — сразу отперлась она. — Мою кровь вообще переливать нельзя.
— Мою — можно, — сказала я на удивление ровным голосом. — Какая у него группа?..
Все, что я поняла из объяснений восторженного трансфузиолога, сводилось к простому факту: моя кровь подходила идеально. Осчастливленный врач выкачал из меня всего-то четыреста миллилитров — но я выступала донором второй раз в жизни и с непривычки задремала прямо в ожидальной, не допив чудовищно пересахаренный чай, выданный мне заботливой медсестрой. А Беляна не стала меня будить, рассудив, что в противном случае я бы вообще не уснула.
Не то чтобы она была так уж не права, но в общежитии командного состава меня ждала Тайка — разобиженная, позабытая и не выгулянная с утра, что стоило мне получаса суетливой уборки в жилище мужчины, с которым назревал чертовски неприятный разговор. Лют, по счастью, где-то пропадал, давая мне время для моральной подготовки. Домой нас с Тайкой сопровождала Беляна, то и дело тревожно посматривающая на переговорник.
Но он молчал.
— Кажется, Лют кого-то сожрал, — задумчиво постановила особистка, когда поздний ужин уже благоухал на весь купол так, что Тайка дважды приходила напомнить, кто здесь самая несчастная собака, а кто — бессовестная хозяйка, которой даже вкусняшек жалко.
Бессовестная хозяйка, не вытерпев, все-таки бросила пострадавшей стороне кусочек мяса. Меня все еще клонило в сон, и еду я в себя запихивала чуть ли не через силу — в стационаре-то, может быть, никто и не собирался брать мою кровь раньше чем через месяц, а вот Алевтину Станиславовну такая связь должна заинтересовать чрезвычайно, так что анализы грозили стать неотъемлемой частью моей работы; но все это, увы, никак не помогало справиться с беспокойством и тысячей вопросов, роящихся в голове.