Особенно — когда Найден закончил рассказ, вызвав невольные смешки у публики, и радостно уселся в кресло между мной и Лютом. Помещение мигом показалось мне слишком тесным, а мягкая поступь психолога, направившегося на свое место, — громким топотом.
Найден завозился, устраиваясь удобнее. Зазвенела цепочка наручников, тюремная роба звучно прошелестела по обивке кресла, и из слишком широкого ворота выглянули белесые ниточки старых шрамов. Найденыш откинулся на спинку, скользнул пальцами по массивному подлокотнику…
Я уже видела его в точно таком же кресле. Типовая промышленность, что с нее возьмешь?
Тогда он тоже расслабленно сползал по спинке, пока не нашел самое удобное положение. Это было опасно близко к буржуйке, и отраженные огненные отсветы продолжали свой танец, не делая разницы между нагретой обивкой кресла и обнаженной кожей, смуглой и горячей, и игра света и тени заставляла чернильный мотор на дне кровавой раны работать вдвое быстрее…
Найден поднял на меня взгляд и, видимо, вспомнил то же самое.
Его вожделение не имело ничего общего ни с хищным собственническим настроем Люта, ни с приглушенным интересом Хотена. Это была словно буря в пустыне — иссушающая, жаркая, всепроникающая, царапающая нежную кожу мириадами колких песчинок. Она подступала со всех сторон, опаляющая и безжалостная. Я облизнула пересохшие губы — и Найден охотно подался навстречу, вертикальный шрам на его лице вспыхнул ослепительно белым…
Звук был такой, будто в этой пустыне я повстречала песчаную змею. Шипение набирало силу, и найденыш остановился на середине движения, обернулся так резко, что мне показалось, будто он смазался в воздухе.
А шипение гармонично влилось в нецензурное слово, которым Лют припечатал Найдена.
— А ты еще и возмущен, что она выбрала не тебя? — с каким-то насмешливо-злорадным удивлением спросил найденыш.
Я бы многое сказала по поводу того, кто кого выбрал и над чем сейчас следовало сконцентрироваться вместо петушиных боев. Но во рту пересохло, обращенные ко мне лица размывались в каком-то странном многоцветном ореоле, а чужая ревность, помноженная на три, песчаной бурей ревела в пустой голове, иссекая череп острыми песчинками.
— Ратиша! — успел окликнуть психолог, привлекая внимание всех разом.
И под нахлынувшее со всех сторон беспокойство я закричала, зажимая уши, и съежилась в кресле, пока чужие эмоции не поглотила милосердная темнота.
Первым ощущением было блаженное ничего.
Никто не ревновал, не нервничал, не разрывался от противоречивых чувств — я просто лежала на кровати в выделенном мне домике, заботливо укрытая казенным одеялом. Рядом дремала Тайка, и я, не удержавшись, почесала ее за ухом. Сонная собака повиляла хвостом, добросовестно облизала протянутую к ней руку и снова опустила голову на лапы. Ее тоже все устраивало.
Особистов, что характерно, — нет.
— Если бы не ты, ни за что бы не поверила, что Хотен станет таскать кого-то на руках, — хмыкнула Беляна, заметив, что я пришла в себя.
И никаких «как ты?», «что с тобой случилось?», «ну ты нас и перепугала»… все приходится делать самой.
— Что со мной случилось?
Беляна потеснила Тайку и уселась на постель, вытянув одну ногу и согнув в колене другую. Задумчиво повертела в пальцах незажженную сигарету.
— Психолог сказал, что это похоже на сенсорную перегрузку. Такое иногда бывает, люди вместо срыва просто отключаются… но у тебя в личном деле нет ни слова об этом синдроме, как его там…
Я понятия не имела, как его там. Хотя бы потому, что у меня действительно его не было.
Но, похоже, моя психика действительно оказалась не готова к эмпатическому взаимодействию с тремя чрезвычайно эмоциональными остолопами одновременно.
— Все носятся, как ужаленные, и фонтанируют идиотскими идеями про колыбельные, — Беляна смяла сигарету и метнула ее в урну для бумаг. Попала. — Дельную мысль высказал только Лют. Предложил использовать наркоз.
— И как прикажете общаться с драконом, будучи под наркозом? — не сообразила я.
— Гарем твой под наркоз, — любезно пояснила особистка. — Если теория о подобии верна, то общаться с Третьей все равно сможешь только ты. Самцов она попросту не станет слушать. А под наркозом эта троица хотя бы не передерется и никого до истерики не доведет.