На последнем плакате с изображением космонавта его лицо было исцарапано. Кто-то провёл по нему острым предметом, оставив глубокие, рваные борозды.
Максим остановился.
Свет мигнул и на мгновение погас. В темноте впереди что-то скрипнуло — металл по металлу, медленно, протяжно. Через секунду свет вернулся.
Коридор был пуст.
"Старая станция, — сказал он себе. — Всё скрипит и стонет. Привыкай, Максим".
Но рука сама потянулась к поясу, где висел тяжёлый гаечный ключ. На всякий случай.
Сектор B встретил его темнотой — здесь свет не горел вообще, только аварийные лампы у пола излучали тусклое красное свечение, как в морге. Максим достал фонарь, включил. Луч выхватил из темноты пульт управления, мониторы, кресла.
И кровь на полу.
Много крови.
Она засохла, но пятна были огромные — тёмные лужи, тянувшиеся к вентиляционной решётке. Максим присел на корточки. Следов борьбы не было. Ни царапин, ни опрокинутой мебели. Словно кто-то просто истёк кровью здесь, посреди поста управления.
Он подошёл к консоли, попытался включить терминал. Экран ожил, высветил меню. Система работала. Максим открыл журнал связи и пролистал последние записи.
23:14, 17 октября. Техник Воронов: "Реактор Б работает нестабильно. Рекомендую осмотр".
04:32, 18 октября. Капитан Громов: "Персоналу сектора D — соблюдать карантин. Выход за пределы сектора запрещён".
12:03, 19 октября. Врач Рыбакова: "Ситуация критическая. Заражённых уже сорок человек. Нужна эвакуация. НЕМЕДЛЕННО".
18:55, 19 октября. Капитан Громов: "Всему персоналу — укрыться в жилых модулях. Закрыть переборки. Не открывать никому. Повторяю — НИКОМУ".
После этого записей не было. Последнее сообщение датировалось двенадцать дней назад.
Максим почувствовал, как желудок сжался в узел. Пальцы на планшете стали влажными. Карантин. Заражённые. Эвакуация.
— Какого чёрта здесь происходит? — прошептал он.
В ответ из темноты коридора донёсся звук. Тихий, почти неразличимый. Царапанье — как будто кто-то скрёб когтями по металлу, медленно, методично.
Максим развернулся, направил фонарь в коридор. Луч выхватил пустое пространство. Ничего. Но царапанье продолжалось — теперь с другой стороны, из вентиляции.
Что-то ползло по воздуховодам.
Он медленно отступил к двери, не отрывая луча фонаря от вентиляционной решётки. Царапанье становилось громче. Ближе.
И вдруг — тишина.
Максим застыл. В ушах стучала кровь — ровно, громко, будто кто-то бил в барабан внутри черепа.
Потом решётка вентиляции с грохотом вылетела наружу, ударилась о стену.
Из темноты шахты высунулось нечто бледное.
Часть вторая. Выродки
Максим не стал разбираться, что это было. Инстинкт заорал одно слово: "Беги!"
Он рванул к двери, пальцы судорожно заколотили по панели. Переборка начала ползти вниз — медленно, мучительно медленно, словно сама станция хотела, чтобы его поймали. За спиной что-то тяжело шлёпнулось на пол.
Максим обернулся.
Фонарь выхватил фигуру.
Человек. Или то, что когда-то было человеком.
Существо стояло на четвереньках, голова низко опущена. Кожа бледная, почти серая, обтягивала кости так плотно, что проступал каждый позвонок, каждое ребро — анатомическая схема. Руки длинные, неестественно длинные, пальцы с чёрными когтями скреблись по полу. Волосы всклокочены, одежда — лохмотья когда-то белого медицинского халата.
Голова дёрнулась. Поднялась.
Лицо.
Максим сглотнул. Во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.
Глаза мутно-белые, без зрачков, как у варёной рыбы. Кожа натянута на череп, губы съёжились, обнажив длинные, острые зубы — слишком много зубов. На шее и щеках трупные пятна, синюшно-фиолетовые. Изо рта капала слюна, густая, тёмная, с металлическим блеском.
Существо открыло рот и издало звук — хриплый, булькающий, но узнаваемый:
— ...помо...гите...
Переборка закрылась с лязгом в ту же секунду, когда тварь прыгнула. Удар пришёлся на металл — глухо, словно кувалдой. Максим услышал, как когти заскребли по другой стороне двери, как что-то завыло — тонко, почти по-человечески, жалобно.
Он отшатнулся, прислонился к стене. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь только усилилась — волна за волной, от пальцев к плечам.