— Что это было? — выдохнул он в никуда. — Что это, бля*ь, было?
В наушнике затрещало. Голос — женский, усталый, с хрипотцой:
— Если ты жив и слышишь меня — беги в часовню. Сектор C, уровень два. Только там безопасно. И не задерживайся. Они охотятся.
— Кто это? — выдавил Максим. — Кто говорит?
— Рыбакова. Врач станции. — Пауза, шум дыхания. — У тебя есть несколько минут, пока они не соберутся стаей. Потом ты труп. Двигайся! Сейчас!
Связь оборвалась.
Максим посмотрел на карту. Часовня. Да, он видел её на планах — небольшой модуль, пристроенный к станции по просьбе части экипажа. Православная часовня, по старой русской традиции. Туда можно было пройти через жилой сектор.
Он услышал царапанье снова. Теперь с двух сторон. Они окружали.
Максим побежал.
Коридоры мелькали один за другим — все одинаковые, облупленные, с мигающим светом, как в дурном сне. Он слышал звуки за собой — быстрое цоканье, словно кто-то бежал на четвереньках. Не оборачиваясь, он свернул в боковой проход, проскочил под полузакрытой переборкой, рванул дальше.
В груди жгло. Каждый вдох давался с усилием, воздух царапал горло.
Жилой сектор встретил его темнотой. Свет здесь не горел совсем. Фонарь выхватывал двери кают, разбросанные вещи, пятна на стенах — бурые, расплывчатые. Он добежал до лестницы, ведущей на второй уровень, и замер.
Внизу, в темноте, что-то двигалось.
Несколько фигур. Они ползли по стенам, цеплялись за поручни длинными руками, двигались так, словно гравитация для них ничего не значила. Белые глаза отражали свет фонаря — десятки глаз, неподвижных, как у насекомых под лупой. Одна из тварей открыла рот и зашипела — звук, от которого сводило зубы, царапал по нервам.
Максим поднял фонарь выше, и они отшатнулись. Свет. Они шарахались от яркого света, как тараканы, когда включаешь лампу на кухне.
Он начал медленно подниматься по лестнице, не опуская луча. Существа следовали за ним, но держались в тени, шипели, скребли когтями по металлу. Не торопились, словно знали: рано или поздно батарейка сядет.
На втором уровне Максим увидел свет — тусклое мерцание свечей в конце коридора. Оранжевое, живое, тёплое.
Часовня.
Он побежал изо всех сил. За спиной раздался вой — множество голосов, хриплых, злобных, сливающихся в один протяжный крик. Они бросились за ним.
Дверь часовни распахнулась. Чьи-то сильные руки втащили его внутрь. Переборка захлопнулась, отрезав тварей снаружи. Металл загрохотал под бешеными ударами когтей.
— Тихо, — прошептал кто-то рядом. — Не шуми. Они уйдут, если не будет звуков.
Максим обернулся.
В свете свечей он увидел лица — четыре человека, изможённые, с запавшими глазами. Женщина в грязном медицинском халате — Рыбакова, судя по всему. Двое мужчин в рабочих комбинезонах, рваных, в масле. И молодая девушка, прижимавшаяся к иконе Богородицы в углу — худая, бледная, с большими глазами.
— Добро пожаловать на "Колыму-7", — устало сказала Рыбакова. Голос был ровным, но в нём слышалась пустота. — Добро пожаловать в ад.
Часть третья. Истина
Они сидели на полу часовни, окружённые свечами. Иконы смотрели на них с потемневших досок — Спаситель с печальными глазами, Богородица, Николай Чудотворец. Пламя свечей дрожало, отбрасывая длинные тени на стены, и казалось, что святые качают головами.
— Расскажи мне, — сказал Максим, глядя на Рыбакову. — Всё. С самого начала.
Врач достала флягу с вмятинами, отпила — горло дёрнулось — и передала ему. Водка обожгла глотку, ударила в голову.
— Три месяца назад мы нашли его, — начала она. Голос тихий, ровный. — Минерал. "Чёрный лёд" — так геологи прозвали. Добыли из шахты на планете внизу. Красивый, надо признать. Чёрный, с синими прожилками, холодный даже на ощупь. Думали — что-то ценное. Редкоземельные элементы или ещё какая хрень, за которую корпорации платят.
Она замолчала, глядя в пламя свечи. Огонь отражался в её глазах — два маленьких костра.
— Потом начались проблемы. Сначала геологи стали жаловаться на головные боли. Галлюцинации. Видели что-то в темноте. Слышали голоса — шёпот, зов. Я думала — психоз от изоляции. Обычное дело на таких станциях, когда люди месяцами не видят ничего, кроме металла и пустоты. Давала им седативные, отправляла в карантин.
Один из мужчин — худой, с обмороженными пальцами, перевязанными грязными бинтами — вмешался: