18:55, 19 октября. Капитан Громов: "Всему персоналу — укрыться в жилых модулях. Закрыть переборки. Не открывать никому. Повторяю — НИКОМУ".
После этого записей не было. Последнее сообщение датировалось двенадцать дней назад.
Максим почувствовал, как желудок сжался в узел. Пальцы на планшете стали влажными. Карантин. Заражённые. Эвакуация.
— Какого чёрта здесь происходит? — прошептал он.
В ответ из темноты коридора донёсся звук. Тихий, почти неразличимый. Царапанье — как будто кто-то скрёб когтями по металлу, медленно, методично.
Максим развернулся, направил фонарь в коридор. Луч выхватил пустое пространство. Ничего. Но царапанье продолжалось — теперь с другой стороны, из вентиляции.
Что-то ползло по воздуховодам.
Он медленно отступил к двери, не отрывая луча фонаря от вентиляционной решётки. Царапанье становилось громче. Ближе.
И вдруг — тишина.
Максим застыл. В ушах стучала кровь — ровно, громко, будто кто-то бил в барабан внутри черепа.
Потом решётка вентиляции с грохотом вылетела наружу, ударилась о стену.
Из темноты шахты высунулось нечто бледное.
Часть вторая. Выродки
Максим не стал разбираться, что это было. Инстинкт заорал одно слово: "Беги!"
Он рванул к двери, пальцы судорожно заколотили по панели. Переборка начала ползти вниз — медленно, мучительно медленно, словно сама станция хотела, чтобы его поймали. За спиной что-то тяжело шлёпнулось на пол.
Максим обернулся.
Фонарь выхватил фигуру.
Человек. Или то, что когда-то было человеком.
Существо стояло на четвереньках, голова низко опущена. Кожа бледная, почти серая, обтягивала кости так плотно, что проступал каждый позвонок, каждое ребро — анатомическая схема. Руки длинные, неестественно длинные, пальцы с чёрными когтями скреблись по полу. Волосы всклокочены, одежда — лохмотья когда-то белого медицинского халата.
Голова дёрнулась. Поднялась.
Лицо.
Максим сглотнул. Во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.
Глаза мутно-белые, без зрачков, как у варёной рыбы. Кожа натянута на череп, губы съёжились, обнажив длинные, острые зубы — слишком много зубов. На шее и щеках трупные пятна, синюшно-фиолетовые. Изо рта капала слюна, густая, тёмная, с металлическим блеском.
Существо открыло рот и издало звук — хриплый, булькающий, но узнаваемый:
— ...помо...гите...
Переборка закрылась с лязгом в ту же секунду, когда тварь прыгнула. Удар пришёлся на металл — глухо, словно кувалдой. Максим услышал, как когти заскребли по другой стороне двери, как что-то завыло — тонко, почти по-человечески, жалобно.
Он отшатнулся, прислонился к стене. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь только усилилась — волна за волной, от пальцев к плечам.
— Что это было? — выдохнул он в никуда. — Что это, бля*ь, было?
В наушнике затрещало. Голос — женский, усталый, с хрипотцой:
— Если ты жив и слышишь меня — беги в часовню. Сектор C, уровень два. Только там безопасно. И не задерживайся. Они охотятся.
— Кто это? — выдавил Максим. — Кто говорит?
— Рыбакова. Врач станции. — Пауза, шум дыхания. — У тебя есть несколько минут, пока они не соберутся стаей. Потом ты труп. Двигайся! Сейчас!
Связь оборвалась.
Максим посмотрел на карту. Часовня. Да, он видел её на планах — небольшой модуль, пристроенный к станции по просьбе части экипажа. Православная часовня, по старой русской традиции. Туда можно было пройти через жилой сектор.
Он услышал царапанье снова. Теперь с двух сторон. Они окружали.
Максим побежал.
Коридоры мелькали один за другим — все одинаковые, облупленные, с мигающим светом, как в дурном сне. Он слышал звуки за собой — быстрое цоканье, словно кто-то бежал на четвереньках. Не оборачиваясь, он свернул в боковой проход, проскочил под полузакрытой переборкой, рванул дальше.
В груди жгло. Каждый вдох давался с усилием, воздух царапал горло.
Жилой сектор встретил его темнотой. Свет здесь не горел совсем. Фонарь выхватывал двери кают, разбросанные вещи, пятна на стенах — бурые, расплывчатые. Он добежал до лестницы, ведущей на второй уровень, и замер.
Внизу, в темноте, что-то двигалось.
Несколько фигур. Они ползли по стенам, цеплялись за поручни длинными руками, двигались так, словно гравитация для них ничего не значила. Белые глаза отражали свет фонаря — десятки глаз, неподвижных, как у насекомых под лупой. Одна из тварей открыла рот и зашипела — звук, от которого сводило зубы, царапал по нервам.