— А остальные щенки куда подевались? — спрашиваю деда Хэччо.
Тот разводит руками:
— Куда им деваться? Сдохли или совсем замерзли. Тогда морозы сильные были, а мне только один был нужен. Шкура из них плохая, даже рукавицы не пошить. Из баклана и то лучше.
— Как вы его назвали?
— Так и назвал — Мэнни. Дикий, значит. Хорошая собака. Утром еще сплю, а она уже в тайгу убежала, белку отыскала и лает. В ярангу совсем но ходила. В кустах гнездо сделает, чтобы дым даже туда не доходил, и там спит. Никакого мороза не боялась, а костра сильно боялась. Ни разу близко не подходила. Я ее зову, она только посмотрит и отвернется. Даже хвостом не шевелит. Ела тоже очень мало. Эти гады, — дед Хэччо ткнул пальцем в сторону Чивкичана, — целый день ели бы и все равно голодные. Мэнни одну белку сваришь — на два дня хватало. Тоже, как Чивкичан, играться любила. Только Чивкичан листьями, а Мэнни перьями. Найдет то место, где лисица или ястреб куропатку съели, и начинает перья лапами гонять. Наверное, помнила, как возле норы игралась.
Мы с нею три года охотились. В сорок четвертом я две тысячи белок сдал. Больше всех. Мне костюм американский и премию дали. Часы дали, чтобы в кармане носить. С крышкой. Еще четыреста рублей дали. Даже в газете писали. Тогда белки много было. Сейчас всю соболь съел. — С огорчением заканчивает свой рассказ дед Хэччо и тут же добавляет. — Совсем дураки! Всю белку соболю скормили.
— А на крупного зверя с нею охотились?
Дед Хэччо вопросительно смотрит на меня:
— На какого — крупного?
— Волка или медведя?
— Зачем — на волка? Волка она никогда не трогала. Волки у нас бывают больше оленя. Они любую собаку, даже как Гэлрикэ, пополам за один раз перекусят. А медведей она хорошо гоняла. Росомаху и рысь тоже гоняла, только ночью. Когда еще совсем темно, загонит росомаху на лиственницу и до утра сторожит, чтобы я, значит, пришел и застрелил. Говорю, хорошая собака была.
— А куда она девалась?
Дед Хэччо пожимает плечами:
— Наверное, снова в свою нору убежала. Я у буксундинского пастуха на патроны от винчестера щенка выменял. Хотел двух собак держать. Мэнни собака хорошая, только ночью с ней всегда скучно. Спрячется совсем в свое гнездо или убежит на всю ночь зверя искать, и до утра ее нет. Сидишь совсем один и не знаешь, может к тебе медведь подкрадывается или человек плохой, чтобы убить. Тогда лагеря с заключенными везде были, могли запросто убить. Очень много всяких заключенных из лагерей бегало. Бывали случаи, людей убивали, чтобы карабин потом забрать. Вот я щенка у охотника и выменял. А Мэнни это не понравилось. Схватила его зубами вот так, чуть не задушила. Я ее наругал, она обиделась и даже кушать совсем не стала. Утром из яранги вышел, а ее уже нет. Четыре дня никуда не кочевал, думал, прибежит. Все равно не прибежала. Я же говорю, наверно, к своей норе вернулась.
— Вы туда не ходили?
— Собирался. Вечером подумал, пойду к норе, а огонь в костре сильно пыхнул. Прямо искры из него. Это, значит, он сердится. Не хочет, чтобы я к норе шел. Я и не пошел…
ДЕД ХЭЧЧО
Нигде в мире так не рады гостю, как в стойбище оленеводов, но дед Хэччо не любит директора совхоза и, когда тот прилетел в нашу бригаду, даже не пошел к вертолету. Деду Хэччо привезли заказанные им же по рации продукты и березовые заготовки для нарт, а он, лишь увидел спускающегося из вертолета директора, отвернулся и сбежал к реке. И это в то время, когда кроме нас двоих в стойбище ни одного мужчины.
Я помог директору разгрузиться, объяснил, где искать стадо с пастухами и, дожидавшись, когда вертолет поднимется в воздух, отправился к деду Хэччо. Тот сидел у разведенного на берегу небольшого костерка и время от времени подкладывал в него тонкие лиственничные ветки. Делал это он очень аккуратно, словно подкармливал живое существо. Впечатление усиливалось тем, что дед Хэччо все время разговаривал с костром. При этом кивал головой, разводил руками и хмурил брови. Ни дать, ни взять — сошлись два давних приятеля и коротают время за приятной беседой.
У меня с дедом Хэччо самые дружественные отношения. Недели две тому назад у него загноилась царапина на руке. Сначала он лечил ее тем, что давал полизать своему чернышу Гэлрикэ, но собачья слюна помогала мало и дед уже собирался лететь в поселковую больницу. Я отыскал в бригадной аптечке мазь Вишневского, сделал три перевязки и все прошло. Теперь дед Хэччо то и дело приглашает в свою палатку пить чай, а вчера обещал отвести в ущелье, из которого выглядывает кость очень большого зверя.