— Наверное, тоже на оленя, как сегодня водку выменяли, — с улыбкой показал я Толику на медали. Тот тоже улыбнулся и скептически глянул на бабу Мамму. Та вдруг резво так развернулась и удивленно произнесла:
— Зачем, на оленя? Это мои медали. Одну директор давал, другую еще председатель колхоза.
— Вы и в войну оленей пасли?
— Не-е, — протянула баба Мамма. — Я оленей тогда не пасла. Мы на побережье жили и никуда не кочевали. Охотником была.
Я с удивлением уставился на нашу хозяйку:
Охотником! В такое верится с большим трудом. Ну, рыбаком или каюром — куда ни шло. Рыбаки ловят рыбу артелью, каюру больше чем сила нужны умение и ловкость, но разве эта маленькая, что гриб опенок, женщина могла охотиться? Ведь, я знаю точно, кроме лисиц, белок и зайцев, каждый охотник ОБЯЗАН был добыть за сезон пять бурых медведей. Пять огромных и злых зверей, которых даже мужчины охотники обходят стороной. А в войну план нужно было выполнить обязательно, иначе могли и судить.
Спрашиваю у бабы Маммы, выполняла ли она план по медведям? Та улыбается и с готовностью подтверждает:
— Нормально выполняла. Стахановкой была. Потом медаль председатель дал и махорки шесть пачек. Хорошая махорка. Куришь — никогда не уснешь. Только кашляешь много.
— Вы одна охотилась или с дедом Кямиевчей?
— Зачем? — удивилась баба Мамма. — Кямиевча в Омолоне аэродром строил. Я всегда одна охотилась. Две упряжки у меня было и еще учики, чтобы верхом ездить. Собаки тоже хорошие были: Дякал, Утел и Анаткан. Всю зиму с ними охотилась. Сейчас таких собак ни у кого нет.
Воспоминания бабе Мамме приятны, по душе ей и мое удивление. Она даже отложила скребок и подвинулась ко мне. Чуть полюбовалась медалями, задержала взгляд на мне, чему-то улыбнулась.
А я сижу и пытаюсь представить, как она охотилась на медведя. Ну, хорошо. Если рядом несколько хороших лаек, а в руках карабин или винтовка — летом этого зверя не так трудно убить даже бабе Мамме. Главное, чтобы не подвели собаки, и не отказало оружие. А берлога? Одному там никак не справиться.
Здесь на Севере на залегшего в берлогу косолапого охотятся совсем не так, как в Приморье или Сибири. Там к медвежьей утайке подходят, вернее, подкрадываются хорошей компанией и очень осторожно. Ружья наготове, чехлы с ножами сдвинуты на живот, в потных ладонях зажаты запасные патроны. Шаг, другой сделали и остановка. Где? Что? Даже дышать стараются потише, а уж о том, чтобы закашлять — не может быть и речи. Малейший шорох, и зверь с грозным рычанием выскакивает из берлоги, чтобы наброситься на охотников.
Колымские медведи покидают берлогу неохотно, и их промысел напоминает у эвенов обычную работу. Конечно, очень опасную, но им-то к опасностям не привыкать. И рождаются, и живут, и умирают в тайте.
К берлоге эти охотники идут смело, я бы даже сказал, весело. Курят, разговаривают, смеются или спорят. Ружья за плечами, патроны в рюкзаках или прицепленных к поясу кармашках — мунгурках. Наготове только топоры да веревки. При этом, ни о медведе, ни о предстоящей охоте не упоминается и словом. Нужно всем видом показать, что у этих людей совершенно другая цель. Мол, идут строить кораль для оленей или искать сбежавший откол. Случается, в подтверждение захватят даже связку уздечек или что-нибудь другое, не имеющее к охоте на медведя никакого отношения.
Пришли и сразу за дело. Один копается в снегу, разыскивая заткнутое травой и мелкими ветками чело, так охотники называют вход в медвежью берлогу. Другой забрался на крышу и ходит по ней без всякой опаски. Третий рубит лиственницу поближе к берлоге. И по-прежнему гомон не утихает ни на минуту. Опять смеются, опять между делом вспоминают всякие истории. Бывает, даже схватятся побороться. Весело!
Наконец вырубили и подтащили к берлоге пару крепких лиственничных жердей, крест-накрест закрыли ими чело, привязали эти жерди веревками к другим деревьям и всей гурьбой полезли наверх. Нужно узнать, здесь ли медведь? Для этого в крыше берлоги проделывается небольшое отверстие, в которое бросают снежный комок. Если комок зашевелился, значит, медведь дома и можно начинать охоту.