То ли переменилась погода, то ли причина в чем-то другом, но даже на ручейников сегодня клевало плохо. К тому же попадались одни хариусы-недомерки. Такого добра у нас возле поселкового моста можно натаскать сколько угодно. Я уже, было, решил, что возвращусь в стойбище почти без улова, но вдруг дернуло так, что оторвало мормышку вместе с ручейником. Торопливо меняю леску, привязываю тройник и наживляю бычка подкаменщика. Лишь опустил живца в воду, как клюнул полуторакилограммовый ленок. Следом вытащил еще четырех, притом один килограмма на три.
То ли последний ленок поднял подо льдом слишком сильную бучу, и вся рыба сбежала в другую яму, то ли это была вся стая, но больше, как я ни старался, не клюнуло ни разу. Но все равно здорово! Даже летом такая рыбалка редкая удача.
В другой раз от такого везения я готов был бы обнять весь мир, а сейчас сижу, словно обворованный. Так же нам везло, когда мы вместе с Тышкевичем и Мягкоходом ехали на Ханрачан. Пересекая Иншару, кальмар поднял волну и вместе с водой выплеснул на берег крупного хариуса. Мы бросились к плесу, а там дно серое от рыбы. Как мы тогда рыбачили! Как восторгались друг другом, и какими благожелательными были! А сейчас Тышкевич коченеет в росомашьей петле, Мягкоход «полирует нары» в следственном изоляторе, а я забился в оленеводческую бригаду и не знаю, что дальше делать.
Вспарываю снежно белое брюхо у самого крупного ленка и оставляю его внутренности возле проруби. Это для ворона. Ворон не то, что прожорливая чайка. Ему подачки не нужны. С вороном делятся! Как с братом! Так учил меня гольд Кеша.
Перетаскиваю нарты к берегу, туда же переношу улов и раскладываю ленков по ранжиру на снегу. Затем развожу костер, устраиваюсь на шкуры и долго сижу у огня. Настроение пропало совсем. Я был уверен, главное для меня расправиться с Тышкевичем и не вызвать ни у кого подозрения, а сейчас вижу, что переоценил себя. Главное-то, оказывается, справиться после этого с самим собою. У меня это не получается. Впервые я заметил, что не могу контролировать себя, когда добрался до Новых Озер, и вместо деда Горпани встретил там милиционера. Тот просто поинтересовался, не прибыл ли я на забой оленей вместе с бичами? Мне бы просто сказать, что решил здесь порыбачить, и на этом закончить разговор, я принялся показывать ему документы, объяснять, какой дорогой добирался, и перечислять людей, которые здесь знают меня лично. Милиционер, похоже, даже удивился такой подобострастности.
Потом я почему-то не попытался поселиться в сторожке деда Горпани, хотя всего какой-то месяц тому назад помогал ее ремонтировать. Шугануть бы бичей вместе с их милиционером и весь разговор. Здесь мой угол, здесь моя кровать и больше ничего знать не желаю. Так нет же, взялся строить на берегу озера балаган. Наконец, почему-то сбрехал деду Кямиевче, что мой отец жив, и ни с того ни сего согласился лететь с ним в оленеводческую бригаду. Мне бы послать полупьяного эвена подальше, я же послушно полез в вертолет, даже не поинтересовавшись, зачем я ему здесь нужен?
Вчера Элит так и сказал: «Зачем он сюда прилетел? Если кочевать, ему специальные нарты надо, иначе совсем потеряется. Дополнительные продукты по рации заказывать надо. Заблудится, искать надо. А кто будет оленей окучивать — волки?» Говорил специально для меня, потому что по-русски. Хотя в мою сторону не смотрел, словно я для него не существую. Дед Кямиевча что-то ему по-эвенски объяснял, но, по лицу видно, сам не уверен в том, что говорил.
Нужно сегодня же возвратиться на Новые озера, а оттуда в поселок. Пока Тышкевича не ищут, попытаюсь придти в себя дома. Днем стану ладить капканы или просто валяться на медвежьей шкуре и читать книги, а ночью ко мне будет приходить Зося Сергеевна. Мне она сейчас нужна, как никто в жизни. Я за нею так соскучился, что при воспоминании ноет внутри. Но может просто мне сейчас очень плохо, и я просто хочу за нею спрятаться — не знаю.
Опять она будет удивляться, как вкусно после тайги пахну, расскажет о Наполеоне и его Жозефине, а после всего уснет, прижавшись ко мне грудями, животом и коленками. О Тышкевиче я ей ничего не скажу. Она знает. Знает и то, что мне сейчас очень плохо, и я не представляю, как мне справиться с самим собою…
Задумался и не заметил, как возле проруби опустился ворон. Какое-то время он стоял на льду и глядел в мою сторону, затем оторвал кусок примерзших ко льду рыбьих потрохов и полетел в верховья реки. Как только он скрылся из виду, я отковырнул ножом оставшиеся потроха и разделил на две части. Вдруг подумалось, что это и есть застреленный Тышкевичем и возвращенный мною в стаю ворон. Поэтому-то и ведет себя так доверчиво. Ведь не мог же он не видеть лежащее на нартах ружье, да и вообще, в тайге вороны обычно облетают людей стороной.