Пушкин улыбнулся, потом покачал головой:
— Не надо! Я бы на твоем месте так не рассуждал. Я тоже, молодой был, приехал в тундру и давай наводить гигиену. Спрашиваю, дети есть? Говорят, один есть совсем маленький. Всего пять месяцев как родился. Я понятно: «Где купаете, какая температура воды, как спит после купания?» Они мне: «Никогда мы его не купали. Грех купать! Умереть может». Я, сам понимаешь, обалдел. Подают сверток, в который этот ребенок упакован, а я боюсь брать. Все же взял, положил на шкуры, разворачиваю пыжики, а дышать боязно. Представляю, какой аромат сейчас в нос шибанет! Сам вообрази, новорожденный за пять месяцев ни разу не искупался. Он же и какается, и писается — сопреть может начисто. Развернул, а он там розовый, чистый и пахнет, как тальник весной. Однажды, у одного классика я читал: «Ее попка скрипела в моих руках, как кочан капусты». Вот и здесь так.
Оказывается, эти аборигены под ребенка древесную труху вместе с перетертым мхом и ивовой стружкой подсыпают. И нигде ни покраснелости, ни подопрелости. Весь, что недавно проклюнувшийся гриб боровик. Такого и на самом деле купать грех. Тем более зима.
Ну а тем, кто постарше, мать каждое утро в кожаный подгузник затаривает добрый килограмм этой трухи. Целый день на морозе в снегу бултыхается, а штаны сухие. Потом мать все это добро в кустик вытряхнула, новой трухой подгузник затарила и никаких проблем.
Старшим труха не нужна. Они меховую одежду одевают прямо на голое тело и обязательно шерстью вовнутрь. Шерсть у оленя полая, всю грязь вместе с потом впитывает в себя. Как только забилась полностью, шерстинка обламывается, а на ее место высовывается чистая. Хотя, если честно, от многих пастухов попахивает крепко. Кто мясом питается, белка много, вот ароматом и несет. Я во второй бригаде одного деда всегда предупреждаю: «Ты, любезный, возле меня не садись, у тебя в штанах собака сдохла» Не обижается, а может, делает вид?
Но встречаются среди них аккуратисты, куда нам с тобой. Я в командировку еду, пару трусов прихватил и достаточно. В крайнем случае, в гостинице под краном сполоснешь, на батарее просушишь и все. А он на неделю приехал — десять пар нижнего белья привез. Чуть свободная минута — сразу под душ…
Когда Пушкин уехал, я всего пару раз и купался в Дурдэе. Потом мы откочевали, пришлось устраивать помывки возле костра. Радости в таком купании мало. В теплую погоду заедают комары, в холодную — возле костра не согреешься. К тому же это дело личное. Но в таежной чаще костер разводить рисковало, да и воды для купания там нет. Приходится полоскаться на берегу, рискуя оказаться на глазах у всего стойбища.
Тогда я приспособил коптильню. После каждой перекочевки бабушка Мэлгынковав устраивает рядом с нашей палаткой коптильню — узкое островерхое сооружение из тонких лиственничных жердей и брезента. Сверху в коптильне крючья для рыбы и мяса, внизу небольшое кострище из гнилушек и тальниковых веточек. Можешь коптить рыбу, можешь отсиживаться от комаров, я там купаюсь. Придешь от стада пропотевший так, что от соли рубашка стоит коробом. Нагреваешь на печке большой таз и два чайника воды, заталкиваешь все это в коптильню и протискиваешься следом. Лаз в коптильню узкий, к тому же устроен у самой земли, приходится полировать ее животом. Там уже раздеваешься, цепляешь одежду на крючья и купаешься. Когда пару раз намылишься, зовешь бабушку Мэлгынковав на помощь. Она сразу отставляет все дела, партизаном заползает в коптильню и поливает меня из чайников. Иногда меня поливает бабушка Хутык, иногда пастухи, одно время поливала Света. Здесь нужно возвратиться назад.
Еще, когда жил в стойбище бабы Маммы, написал письма маме на Украину и Зосе Сергеевне в наш поселок. Понятно, Зосе Сергеевне писал с большой надеждой узнать что-нибудь о Тышкевиче, хотя об этом в письме не обмолвился и словом. Но она-то знает! После памятного разговора с бабой Маммой на рыбалке, когда я хотел было возвращаться на Новые озера, все связанные с Тышкевичем события, как бы отошли на задний план. Все, понятно, хорошо помнил и переживал, но беспокойство притупилось. Может, во всем виновата баба Мамма, которая часто разговаривала обо мне с горящим в печке огнем. Разговор шел по-эвенски, и я ничего конкретного из него не улавливал, но свое-то имя поймешь на любом языке. Здесь же в корякском стойбище все как бы промылось и тревога все чаще напрочь заслоняла собою весь мир.