пост, к сочувствующим зекам. Закрывает глаза. Ему мерещатся женские и детские лица, какая-то
штатская жизнь. Открывает глаза. Решетка и зеки. Закрывает глаза... Так длится долго. Скидан
забывает о себе. Он умирает в усталости, одиночестве, тоске, унижении. Только успевает мелькнуть
мысль, что надо рассказать Такэси о способности "этой штуки" передавать даже чувства. И тут
проводник Скидана будто пробуждается. Он принял какое-то решение. Он смотрит на часы. Часы
разбиты, на них -- за полночь. Он передергивает затвор незнакомого Скидану автомата с высокой
мушкой и плоским магазином, он бросается в комнату отдыха. Там четверо солдат играют в карты.
Еще трое лежат на полках. Одной длинной очередью Скидан сбивает на пол четверых, потом --
тремя короткими -- тех, что на полках. Он видит еще одного, не в солдатской, а в железнодорожной
форме, лет тридцати, вынимающего из кобуры пистолет. Скидан наводит на него тонкий ствол
автомата и последним патроном опережает последнего противника. С чувством ужаса и
удовлетворения он опускает автомат на пол, берет короткоствольный пистолет убитого
железнодорожника, стреляет в ожившее лицо одного из своих мучителей, медленно проводит
голодным взглядом по столику, где не все еще съедено, и бросается из вагона в огни набегающей
станции...
Боль в сведенной мышце повалила Скидана на бок, и с минуту он боролся с нею, как пловец в
открытом море. Когда встал на дрожащие ноги, в гроте было тихо и пустынно.
-- Как я их... -- Скидана не отпускало чувство, что это он внушил неизвестному белобрысому
красноармейцу перестрелять своих товарищей... Да какие они ему товарищи... Но ведь Скидан --
офицер все же... Долг советского офицера... Да, кстати, наши ли это солдаты? Красноармейцы ли?..
Наши, наши: он видел звезды на пряжках. И водка -- "Московская"! -- на столе, это он точно засек. И
"Беломор", такой родной, целая пачка, едва початая. Так что -- наши... Это что же творится в
армии?.. И что-то имени Сталина нигде ни разу... Значит -- уже?.. В котором же году?.. К чертям!
Какой год может быть в чужом сне? А если в воспоминании?..
За этими мыслями Скидан пропустил начало очередного миража. Не было почти сил, но он уже
вышел на какое-то каменное крыльцо, осмотрелся с высоты и начал спускаться к стоянке автомашин.
Большим усилием Скидан расслабился и решил: "Это досмотрю и ухожу".
Тот, кто спускался с крыльца, негромко матерился вслух, и по содержанию ругательств, а также
по брезентовому плащу с капюшоном и тяжелым сапогом Скидан без ошибки определил, что
находится на родине. Судя по машинам -- огромным, вездеходным, с незнакомыми названиями на
капотах: "Урал", "КрАЗ", "Камаз", -- время совпадало с предыдущими видениями. Вместе со своим
третьим героем Скидан залез на гусеницу небольшого, с полуторку, вездехода, спустился к рычагам
и погнал прямо по дороге, оставляя слева двухэтажные брусовые дома довольно старой постройки, а
справа -- пятиэтажные, из такого же белого кирпича, как та художественная мастерская в первой
серии. Впереди белели многоэтажные дома -- башни, собранные непонятным образом будто из
детских кубиков. На глухой стене одного из них был выложен мозаикой орел с головой голубя, а под
ним -- текст: " Миру -- мир". У этого дома вездеход свернул, обогнул широкое приземистое
сооружение, на фронтоне которого две огромные мозаичные ладони удерживали, зачерпнув, черную
жидкость на фоне бурильного станка, похожего на вышку в лагере "Ближний", затем был еще один
поворот, и дорога из бетонных плит сходу врезалась в хвойную тайгу. Город кончился внезапно, без
предупреждения. Край тайги на выезде был срезан ради памятника -- четырех одинаковых кубов, 58
невпопад поставленных друг на друга, с загадочным текстом:"Ленинскому комсомолу". Сразу за
памятником тянулся длинный узкий набор щитов с последним лозунгом, который Скидану пришлось
читать справа налево: "М. Ломоносов. Сибирью будет прирастать российское могущество". С
километр тянулись сосны и кедры, чуть разбавленные березками, потом мелькнул памятник у дороги:
бетонная плита с тремя фамилиями и авиационной эмблемой, а рядом с плитой, вертикально --
лопать какого-то большого пропеллера, черного с желтой оконцовкой. Дорога резко свернула вправо,
и Скидан увидел, что лозунг о Сибири был не последним. Еще один набор щитов сообщил ему: "На
Севере много трудностей, но у нас есть опыт их преодолевать".
"Интересно, -- успел подумать Скидан с обидой. -- "Есть опыт". А кто его добывал, забыли?"
Зарябило за окном, он из последних сил сосредоточился и расслабился, и открылся ему аэродром,
которому и Москве впору позавидовать. Над роскошным двухэтажным аэровокзалом из стекла и
белого камня высилась башня кругового обзора, на летном поле угадывалась бетонная посадочная
полоса, огромный серебристый самолет, с двумя примусом свистящими моторами под косым
хвостом, с косыми крыльями не хуже лабирийских экспериментальных -- медленно рулил мимо
ворот, над которыми к высокой сетке были прикреплены буквы, читаемые с той стороны: "Добро
пожаловать на ударную комсомольскую стройку". Над крышей аэровокзала, тоже обратным
порядком, он прочел название городка, никогда им не слышанное: "Нефтеград".
Скидан мельком оценил значительность названия и приготовился встречать какого-нибудь
министра (кто же еще мог летать на таком аппарате?!), но вездеход, даже не притормозив,
проскрежетал мимо аэропорта и углубился в тайгу.
Дорога сделалась хуже, плиты кое-где просели, местами опасно торчали рубчатые прутья
арматуры, непрочную песчаную насыпь бороздили промоины, в конце которых, в самом низу, песок
скапливался наплывами, достигая завалов из поломанных древесных стволов, которые гнили явно не
первый год с обеих сторон просеки.
"Нехозяйственно, -- подумал Скидан. -- Не зеки осваивали. Зеки растащили бы все это на дрова".
Потом несколько раз попались песчаные площади, на которых кланялись до земли нефтяные
качалки, такие же, как на Каспии.
Проплыло огромное нефтехранилище. Разноцветные баки величиной с пятиэтажный дом никто
не охранял, вокруг хранилища на разном расстоянии коптили небо шесть непонятных факелов. Один
из них оказался рядом с дорогой, и Скидан разглядел изрядной толщины трубу, метра на три
высотой, из которой двумя коптящими языками било вниз и сразу взмывало кверху гудящее красное
пламя. Вместе с пламенем из трубы выплескивалась черная жидкость и горела на земле вокруг
факела.
"Зачем? -- подумал Скидан. -- Если некуда собирать, зачем добывают?"
Как бы в издевку, прямо перед факелом он узрел очередной текст на щитах: "Нефть и газ Сибири
-- тебе, Родина!"
"Это вредительство, -- решил Скидан. -- Лагеря позакрывали, 58-ю отменили, потому что Сталин
умер, и враги народа подняли голову. Хоть вылазь из вездехода... Автомат бы, да взвод ребят, да
вот такой геликоптер без крыльев, что здесь кружатся..."
Вскоре вездеход свернул с бетонки и, ныряя, как лодочка в дурную волну, помчался по дикой
просеке. Скидан все еще ужасался виду загубленного леса вдоль до горизонта, но чувствовал, что
уже привыкает. Качка его убаюкивала, небо над тайгой начинало темнеть, и Скидан упустил момент
катастрофы. Он только отметил, что начался резкий поворот в поперечную просеку, тут же увидел,