пока не позволяет мне завести от него ребенка.
Что значит -- "пока"?
"Пока" -- это цель нашей подготовки и даже нашей жизни. Мы уже заканчиваем занятия в классах
и на макетах, мы уже начали обживать свой корабль, на котором поднимемся туда, где движется
Луна.
Найду ли слова, чтобы объяснить тебе мою работу? Ведь язык, на котором я говорила во сне,
совершенно мне не знаком.
Мы -- пилоты космоса. Наш корабль -- ракета. Он похож на кремлевскую башню, но в три раза
выше и гораздо толще. К нему сбоку прикреплен наш "Челнок". "Челнок" чуть меньше Спасской
башни, у него есть короткие крылья, он называется -- ракетоплан спуска. Большой носитель забросит 71
наш "Челнок" в космическую пустоту, где нет воздуха, и рухнет куда-то в Тихий океан. А мы в
"Челноке" станем маленькой Луной, сделаем свои дела на орбите и спустимся назад, как самолет.
Для нас выложена специальная, очень-очень длинная посадочная полоса. Это будет наш
единственный полет. После него мы будем заниматься наукой, обработкой собранного материала
(мы летим на месяц!), нас будут долго-долго обследовать врачи и биологи, и можно будет все-все-
все. Тогда рожу своему мотоциклисту ребеночка, и будем втроем гонять по дорогам.
Вот такое объяснение, лучше я не умею.
Ах, Вася как утомительны бывают занятия. Иногда устаю настолько, что не могу вести машину.
Но об этом не стоит пробалтываться. Потихоньку от всех, особенно от Георгия, звоню своему
мотоциклисту, и он увозит меня домой. Он на руках выносит меня из машины, вносит в комнату,
осторожно опускает на постель... Тут силы ко мне возвращаются, и мотоциклист убеждается, что мой
будущий полет не стоит волнений, что я способна выдержать любые перегрузки!
Если ты, Васенька, заревновал, то не забывай, что, во-первых, это сон, а во-вторых, мотоциклист
как две капли похож на тебя. Он, по-моему, не из сна, а из моего воображения.
И вот мы на старте. Стартом называется вся эта бетонная площадь, с которой мы взлетим, и
вообще весь комплекс оборудования.
Много людей, нас снимают кинооператоры, наш самый главный начальник произносит речь. Он
говорит, что мы еще до полета стали героями, поэтому наш полет -- только малая часть огромной
программы, что мы прокладываем дорогу к Луне, к Марсу и дальше.
Я стою между Диной и Робертом и думаю о маме с папой. Они сейчас волнуются за меня на
дальней трибуне. Там еще больше народу, чем на старте -- родственники, друзья, дети Чена,
любовники Дины и мой мотоциклист, конечно. Он обещал быть на самом краю справа от трибуны.
Поднимаемся в стеклянном лифте, вглядываемся в дальнюю трибуну. С самого правого края
взлетает и рассыпается красная ракета. Я знаю, кто ее запустил.
В кабине "Челнока" занимаем свои кресла. Дурацкая поза при взлете -- вверх ногами на спине,
как у гинеколога. Зато так легче всего переносить давление при взлете.
Интересно вспомнить, о чем я думала, когда включились двигатели. Я забыла о родителях и о
мотоциклисте, о великих целях человечества, я думала только о том, чтобы мышцы мои выдержали
перегрузку и не расслабились. Мелькали еще в памяти обрывки тренировок, особенно высший
пилотаж, когда заканчиваешь петлю и сидишь в такой же позе, а снизу так же давит...
Потом был посторонний толчок, по остеклению плеснуло огнем, и нас понесло и завертело, как в
центрифуге. Мелькало то голубое небо, то пестрая Земля и почему-то не попадало в окошки Солнце.
Потом был еще один толчок, очень болезненный, нас завертело еще сильнее и тут же окутало огнем.
Я видела, что Георгий с Робертом пытаются овладеть управлением, и что-то делала тоже, стараясь
им помочь...
Было уже ясно, что наш "Челнок" вместе с носителем горит и падает обратно на Землю. Чен
сказал: "Приготовьтесь, мы падаем прямо в рай."
И тогда, Вася, я забыла обо всем, кроме самого главного. До самого удара, до самого взрыва я
думала только о том, что мы с тобой не успели родить ребеночка. Я плакала-заливалась, никого не
было мне жалко, кроме этого нерожденного, маленького-маленького...
Когда упали, я проснулась. Подушка мокрая, глаза распухли, губы варениками, все тело болит.
Полежала,подумала и решила, что не надо так просто сдаваться. Надо еще раз тут поспать и
посмотреть, может быть, сон этот продолжится и не погибнет моя бедная красавица. (Между прочим,
от горя я даже забыла, как меня в этом сне зовут).
Во вторую ночь я ложилась, как в кресло "Челнока", готовилась, как в полет. Но пришлось мне,
Вася, совсем другое.
2. Сон о рабстве.
Если бы в своей настоящей жизни я попала бы в такое настоящее рабство, я бы наверняка что-
нибудь сделала. Я бы убежала или кого-нибудь убила или что-то еще. Но во сне все было так
естественно, так ОБЫКHОВЕHHО, что я догадалась о рабстве, только когда проснулась.
Представь себе нормальный город где-то на юге, явно в Советском Союзе, потому что красные
флаги. И написано в основном по-русски. Есть, правда, и не по-русски -- во сне я понимала и эти
закорючки. Есть и зеленые какие-то флаги с полумесяцем, но красных больше. Мужчины ходят в
обычных костюмах, женщины тоже одеваются обыкновенно. Есть, правда и тюбетейки, и чалмы, и
халаты, но -- меньше. А чадры не видела ни одной. И сама не носила. Одевалась нормально. И
видела на стене свою карточку с пионерским галстуком.
А вот своего взрослого лица -- не помню. И в зеркало смотрелась, и украшения надевала, а лица
не помню. Оно не было мне нужно. И тело свое не помню. Оно было не мое. Ничего моего не было. Я
была собственностью мужа, и это было нормально. Я не одна была такая. Нас было у него три. Но в
этом городе жила только я. Две другие услаждали господина, когда он приезжал по делам в
колхозный поселок или на дачу. А впрочем, возможно, что это я была -- другая жена. И услаждала 72
господина, когда он приезжал по делам в город. Во всяком случае, мне казалось, что я --
единственная, а он -- человек безумно занятой и поэтому не бывает дома месяцами.
Ко мне был приставлен охранник. Очень добродушный старичок, очень с виду тихий. Даже не
подумаешь, что при нем всегда был маузер. А он всегда был при мне. И днем, и ночью. Я, конечно,
понимала, что он не столько меня охраняет, сколько просто караулит, чтобы не изменила мужу. Это
меня смешило, потому что не так я была воспитана, чтобы грешить. Я этого старика презирала. И
муж презирал. Но с виду у них все было вполне уважительно. Муж-то был моложе старика всего лет
на десять-пятнадцать.
Имела я, конечно, все, чего хотела. Правда, хотела совсем немного. Птичек в клетке. Рыбок в
аквариуме. Магнитофон с музыкой. Цветной элевизор (огромный такой сундук, без терминала,
конечно, без телефона и называется -- телевизор). Ковры, посуду, побрякушки -- он все-все привозил
сам. И я была счастлива. Несколько раз муж брал меня с собой на какие-то торжества, а однажды
сводил в театр. Мне нигде не понравилось: чересчур людно. Я даже у родителей не гостила ни разу:
большая семья, шумно и бедно. Представь себе, Вася, ничего больше не хотела. Я даже не помнила,
что смотрю сон. Потом, когда проснулась, было стыдно: может быть, это и есть мой идеал, да я сама
от себя его скрываю?
Все испортил старик. Он заболел, а мужу об этом не сообщил. Ах, Вася, я была такая пустышка,
что не помню из этой жизни ни одного имени, ни одного названия, ни одной даты. День-ночь, лето-
зима -- вот и все.