связь легко. Я ведь врач, я повидала... Не хватало Ромочке жениться на какой-нибудь такой. Мы
знали одного русского, который женился на корячке и бегал за оленями по тундре. А ихних детей мы,
русские, учили в интернатах, тащили за уши в Институт народов севера, а они оттуда убегали к
своим табунам...
Вася, я жила в этом сне и не задумывалась, почему они не бросят и не уедут к своим вишням,
если уж так плохо. Я понимаю -- у тебя была служба, меня загнали, но они-то?! Оказалось -- только
из-за благополучия.
Сижу на грубой табуретке у окна, неудобно мне сидеть, но сижу только на ней, потому что
стульев жалко: они и так в чехлах, чтобы не пылились и не стирались. Я стала скупой.
Поначалу была просто жадная. Побольше заработать, побольше купить, чтобы зажить потом "на
материке" (то есть среди вишен) лучше всех, ни в чем себе не отказывая. Жадность -- качество
неплохое. Медицину я любила, пять раз проходила усовершенствование, по пяти специальностям
могла работать -- незаменимый врач. Рентгенолог -- доплата за вредность. Инфекционист -- доплата
за вредность. Курортолог -- санаторное питание. Опять полторы ставки, две ставки, коэффициент --
один к двум, десять северных надбавок... Деньги -- деньжищи. Честно, заметь, заработанные. Ценой
здоровья и лишений. Скупой я сначала не была. Мамочка строила этот дом среди вишен, мы на это
дело высылали деньги регулярно. Приезжали в отпуск -- привозили ковры, мебель, вещи --
пользуйся, мамочка. Всю билиотеку собрали на Севере по подписке -- читай, мамочка. Легковую 74
машину купили, но на Севере ездить негде -- привезли, поставили во дворе, прямо в упаковке. Так
все в упаковке и стояло -- мебель, книги, ковры, телевизор, машина, мотоцикл. Мамочка моя бедная
построила для нас дом и прожила сторожем при вещах эти двадцать лет, просидела до самой смерти
на этой же грубой табуретке. Теперь сижу я и охраняю нажитое. Для кого? Для сына? Для внучки? У
них все это есть. Чуть похуже, в соседнем магазине купленное, не жалеемое, живое...
Сижу, смотрю в окошко и думаю: "Почему так?" Ее головой думала -- не понимала. Проснулась --
ничего не забыла, все поняла.
От брезгливости!
Смотрю на свои руки -- они все в язвах. Это от хлорамина. Ты это должен знать, это белый
порошок для дезинфекции, с противным медицинским запахом. Может быть, от природы, а может,
оно профессиональное -- мне всюду мерещилась инфекция: шарики, палочки, личинки, вирусы и
бактерии. Я на Севере боялась больше всего эхинококка и энцефалита, а когда вернулись на юг,
стала бояться всех болезней, которыми кишат теплые края, этот рассадник инфекции. Доканало
меня то, что Роман-старший, прекрасный врач, тоже со многими специальностями, умер через год
после нашего возвращения. Светила, которых он знал, не могли поставить однозначный диагноз,
потому что цеплялись к нему все болячки подряд, медикаментозное лечение стало ему
противопоказано -- ну разлагался живьем, иначе не скажешь. Казалось бы, приехал человек из ада в
рай: солнце, витамины, море, никакой работы... Один чудак, никакой не врач, а просто сосед, все
доказывал, что это так называемая "северная болезнь": возвращайся на Север, все там пройдет,
мол, это Север тебя не отпускает. Сначала мы отмахивались, но когда светила отступились от
Романа, он собрал чемодан и решил попробовать. Не успел. Умер у трапа.
Ко мне эта "северная болезнь" не пристала, но страх инфекции стал паническим. Посуду я
кипятила, как хирургический инструмент, за мухами гонялась по всему дому, против пыли по всем
углам стояли блюдца с сырыми тряпками, обед я готовила в резиновых перчатках и всех изводила
гигиеническими процедурами. Может быть, в какой-то мере из-за этого Ромочка не противился, чтобы
жить отдельно от родной матери?
Я смотрела в окно, в тот просвет между цветущими деревьями, где он должен был появиться, а
он не появлялся. Я ждала: остановится в темноте машина, хлопнет дверца, блеснут под фонарем его
пуговицы и звездочки на погонах. А фуражку он, как всегда, оставит в машине. Хоть на минутку.
Ничего мне, Ромочка, не надо привозить, сам приедь, забеги, загляни к своей непутевой матери,
которую звал ты мамочкой, потом мамой, а теперь вообще избегаешь как-то называть. И проведать
избегаешь...
Я кое-как держалась на острой, твердой табуретке, цеплялась руками за только что вытертый
подоконник и из последних сил думала, как же это я, Хозяйка, оказалась непутевой, когда достигла
всего, чего хотела? Уехала на Север неимущей пигалицей, претерпела муки, но сына вырастила и
выучила, мужу спиться не дала, отстояла, и сама вернулась поистине Хозяйкой. Пусть с
недостатками, но кто без недостатков? Я выбрала единственный возможный для честного человека
способ стать богатой -- и я стала богатой. Я точно знаю, что ни у кого не попрошу кусок хлеба. У меня
десять тысяч на книжке. У меня твердый капитал в новеньком "Москвиче", мотоцикл с коляской хоть
сейчас оторвут с руками, какую цену ни назови, ковры и книги, наконец, -- это тоже капитал, который
цену теряет. Я никогда не ходила с протянутой рукой и сейчас, немощная, ни перед кем не унижусь.
Другие горбатились всю жизнь за подачку, за трудодень, а я жила свободной и умру свободной. Вот
так-то, сынок мой Ромочка. Твоя мамочка желает того же и тебе, и твоим детям... Возьмите все это,
когда я умру... Но мне рано, мне и шестидесяти нет еще...
И вдруг -- пусто кругом! Все было, оказывается, не в воспоминаниях, а в мечтах. Коэффициенты,
надбавки, "длинные рубли" -- бред и быть не может. Работала врачом на Севере, да, но не для
денег, а ради людей, как все на свете. И к пенсии денег накопила вот на это пушистое растение,
которое передо мной на подоконнике. Ящик крашеный и множество мелких цветочков -- беленьких,
голубеньких, розовеньких, лиловеньких и разных-разных. Я их нюхаю, они нежно и тонко пахнут, а
комната совершенно пустая, воздух свежий...
С этой мыслью упала с табуретки на твердый пол, мягко ударилась головой о скрученный ковер.
Сильный запах нафталина. Начала умирать. Дальше не могла, проснулась.
Голова после этого сна болит до сих пор: не выношу нафталина. И теперь, когда есть время,
сяду у окошка и думаю: кто она?
Несчастная или счастливая? Она победила или ее победили? Ведь борьба-то была! А сын ее,
Вася, хоть из твоей конторы, но скотина отменная, согласись. Или никого у нее не было?
Я вошла во вкус. Жизнь в последних снах несколько мне знакома. Конечно, многие слова,
предметы -- удивляют. Не после Лабирии, а после ТОЙ жизни. Но к ТОЙ жизни все в этих снах, ей-
богу, ближе, чем к Лабирии. Короче, я еще хочу. Спокойной ночи, Васенька, тебе среди убийц на
Острове Скорби.
4. Лукавый сон.75
Ах, Вася, сколько интересного все же в этих снах (хотя и страшно)! Я говорю на незнакомых
языках, умею, чего раньше и не знала, не говоря уже о событиях. (Правда, в этом смысле первые два
сна содержательнее третьего. В третьем все как-то знакомо). Мне кажется, я старею с каждым сном.
Например, дети, когда узнают новое, они взрослеют. А я -- старею. Наверно, с ребенком могло бы
случиться, если бы он родился уже с готовым опытом своих родителей. Правда, четвертый сон
получился лукавый, не очень женский. Но ничего не поделаешь, одну такую красотку я знала в