временем найду... "Вот она, вот она!.."
Я истоптала всю поляну, до самого танка, ничуть не устала, а мины все нет. Вот уже по тропинке
крадется машина, люди прыгают через борт. Я в отчаянии, мне здесь нельзя, я к мальчикам... Вот
она! Меня подбрасывает, разрывает, мне легко, я бегу к танку вместе с моими мальчиками, трава
нам по пояс... Опять мина! Опять меня разрывает, еще легче мне... А люди набегают, прямо по
минному полю, хватают меня и ведут. Я стараюсь вырваться к мальчикам, а они успокаивают, что все
хорошо, все в порядке, мальчики придут ко мне...
Потом меня отпускают из рук, уже в больнице. Делают уколы, я засыпаю, мне снится поляна,
танк, мальчики, я бегу вместе с ними, нас вместе разрывает, мы вместе просыпаемся... Я одна в
больнице.83
Окончательно я проснулась как безумная. Очень хотелось на минное поле. И я решила, что с
меня довольно: это намек, чтобы выметалась, иначе душа и в самом деле разорвется. Такэси с
Розой уже перебрались в новое жилье, незачем было ночевать в мастерской. И я вернулась в
пирамиду.
Однако оказалось, что мастерская вовсе ни при чем. Сразу, в первую ночь, я увидела такой же
реальный сон, как под землей. И опять нехороший. Вот он.
9. Сон о предательстве.
Идеальная семья. Все, что только можно придумать. Взаимная любовь. Полный достаток. Отец --
научный работник, изобретатель, одна стена в кабинете -- вся в патентах. Сын -- умница, красавец,
матер спорта по самбо и по парашюту, студент-физик, весь в отца. А я -- мать. Мои два мужчины
меня обожают, угадывают желания. Я -- преподаю в музыкальном училище, выступаю в филармонии
и лучше всех в мире готовлю. Больше всего мы любим пиццу. (Ей-богу, Вася, название запомнила, а
как готовить -- забыла). Есть эту пиццу лучше всего горячей, все наши вечера начинаются с ней.
Пицца и чай. И разговор под хорошую тихую музыку. Вот сколько надо для семейного счастья.
Однажды сын задерживается в институте (он защищает диплом), а муж приходит расстроенный и
спрашивает, слушала ли я радио. Я слушала. И мы обсуждаем революцию в соседней отсталой
стране (в какой -- не помню). Вместе готовим пиццу на троих и говорим о международной политике --
чем не прелесть? Революционное правительство попросило нашей помощи. Помощь оказана
мгновенно -- наши десантные войска уже в столице. муж презрительно говорит: "Так торопились
помочь, что успели раньше революции". Я слаба в политике, я прошу уточнить. Он взрывается:
"Нечего уточнять, это не революции. Это НАШ военный переворот. Теперь начнется НАША
оккупация". До меня это доходит по-своему: "Не скажи это при Игорьке". Муж отвечает: "Разумеется.
Это не его грязь".
Пицца уже холодная, когда возвращается Игорек. "Почему так задержался?" "А вы слышали, что
делается в ...?" (Он называет ту самую страну).
Разогреваем пиццу. Сидим за чаем, обсуждаем "революцию". Игорек настроен браво: "Мы
молодцы. Воздушный десант показал, на что он способен". Отец поддакивает: "Десант -- гарантия
нашей безопасности". Сын вспоминает, как бы случайно: "У нас один сказал, что не стоило
вмешиваться, это их внутреннее дело". Я сразу: "А ты как думаешь?" Игорек: "А мы с ребятами
считаем, что лучше пусть там будут наши войска, чем американские. Между прочим, говорят, что мы
их опередили всего на шесть часов". Отец поправляет: "А я слышал, что на четыре". Сын говорит: "Я
рад, что вы все понимаете". Вот это меня пугает. Я сразу пристаю: "А что случилось?" И он
выпаливает: "Мне там самое место. Я подал заявление".
Будь проклята минута, когда мы с мужем договорились молчать! Проклятье мне -- ведь это моя
идея!... Трясущимися губами: "Куда ты подал заявление?" "В десант, мамуля! Завтра быстренько
сдам экзамены по научному коммунизму и -- ручку на себя". Отец: "Но почему? Как же наука? Тебя же
в аспирантуру..." Игорек, наш чуткий сын, почему-то не замечает, что на нас нет лица. Он весело
говорит: "Аспирантура никуда нее денется. Я, с моими данными, сейчас нужнее там!" Он имеет в
виду свое самбо и парашютизм.
Боже мой, мы сами этому его научили! Ему только намекнули: "Надо", и он уже кричит: "Есть!
Всегда готов! За мир во всем мире!" И оба мы знаем, что не докажешь ему. Как же так: мы только что
сами согласились, что "надо", и уже отговариваем? Значит, нам личное выше общественного?
Значит, мир для нас не шире вот этих стен? Наш сын -- вне этого...
Игорек пишет нам оттуда веселые письма. Настоящая работа, настоящая помощь людям в беде,
настоящее братство. На фотокарточке он в такой же форме, как его солдаты, у всех видим
тельняшки -- как у морской пехоты в ту войну.
Получили семь писем: три, три и одно. Следом пришел вызов. Отец полетел встречать и привез
металлический гроб, запаянный, даже без окошка. И вещи Игорька. Помогал ему бледный
прапорщик, вся голова в бинтах.
Я -- не истеричка, у меня столбняк. Ничего не могу делать. Обошла вокруг гроба, нигде щелочки
не нашла и села, ноги не идут. Гроб сразу поставили почему-то в школе, которую кончал Игорек. На
крышке -- портрет. Дети собирались, прапорщик рассказывал, как мой сын с пулеметом в руках
прикрывал отход товарищей, как его убил бандитский снайпер, как самого прапорщика задело, когда
вертолетом вывозили тело Игоря с вершины, а еще один солдат при этом погиб. Дети спрашивали:
"А вы бандитов разбили?" Прапорщик молча кивал.
Вечером он сидел у нас, и мы молчали. Потом он сказал: "Мама, отец, я вас прошу, давайте
помянем командира. У меня тут есть с собой... И сделаем одно блюдо, он меня научил..."
Я так и сидела, а прапорщик этот Миша сам сготовил пиццу, поставил на стол горячую, открыл
бутылку водки, всем налил по рюмочке, и Игорю налил, отставил в сторонку. Выпили молча. Он
закусил горячей пиццей, а я не могу, слезы глотаю. И отец молча плачет. Тогда Миша вылил себе в
кружку остальную водку, допил залпом и глаза у него стали смотреть куда-то вдаль.
Отец спросил: "Почему запаяли? Зима ведь. Куда он ему попал?"84
Миша тогда застонал и отвечает: "Никакого снайпера не было, отец. Вы простите, мама... В том
гробу вашего сына почти нет... Вот столько собрали. -- Показал руками две горсти. -- Он вел колонну
с горючим. На трудном участке шофер головной машины испугался. Там всем бы крышка. Игорек --
мы его так звали между собой -- Игорек пересел из бэтээра к нему в заправщик, выгнал из-за руля,
поехали. Тут же -- засада. Гранатой подбили наш бэтээр, половину ребят -- сразу... Машу командиру:
прорывайся, прикроем. Он рванул. В него не попали, проскочил. Зажгли вторую машину, прямо
рядом с нами. Пламя -- во всю дорогу. Справа -- пропасть, слева -- стена. Колонна пятится за
поворот. А его они встретили в километре за поворотом -- там была вторая засада. Вышли прямо на
дорогу, наставили гранатомет. Он шоферу: "Огонь", а тот, падла-мусульманин, выскочил из кабины,
автомат бросил и -- руки... Игорек газанул прямо на них. Они его ранили и пробили все колеса.
Хотели взять живым, он отстреливался, потом подорвал себя вместе с горючим". Муж спросил: "Ты
откуда все знаешь?" "Да тот подонок и рассказал. Мы вызвали вертолет, он банду накрыл, а этого
гада и еще двоих мы догнали. Он рассказал, те двое дополнили. Он теперь в госпитале. Если
трибунал докажет, что это я его искалечил, меня посадят. Зато и он теперь... Жаль, что не убил. Сам
был ранен..."
Мы сидели до утра. Миша многое рассказал. Я об этих ужасах писать не могу. Одно только,