Но откуда доносится шум? Может быть, речка вышла из берегов? Но речка — внизу, она спокойна. А шумит — большая невидимая река, она бурлит, клокочет, разливается вширь… грохочет! Крылья ветра вдруг слабеют, ломаются, и старик летит вниз…
Это лишь его рука, шевельнувшись, опускается на раскаленную, перегретую землю.
Старуха выходит из хибары, вытирает перепачканные мукой руки, и кричит, обращаясь кверху:
— Сыботи-и-ин! Сыботи-и-ин!
Но на этот раз никто не отзывается.
Перевод В. Викторова.
РИМСКАЯ АМФОРА
По каменистому шоссе катит джип. Вихляясь и подскакивая, подъезжает к пересохшей чешме. Дверца распахивается, и оттуда вылетает сначала лопата, потом две кирки. Следом появляется тот, кто их выкинул, — человек с бычьей шеей и коротко подстриженными седеющими усиками; ноги его обмотаны полиэтиленовой пленкой, перехваченной вокруг щиколоток шпагатом. Человек оборачивается и, кивнув водителю, говорит:
— Поставь машину так, чтоб ее не было видно!
Водитель — молодой паренек с едва пробившимся золотистым пушком на подбородке — ставит джип под кряжистой грушей, а сам подходит к человеку с седеющими усами. Вскинув на плечи кирки и лопату, оба направляются к невысокому взгорку. Поле, по которому они шагают, глубоко вспахано и все усеяно обломками старинных кирпичей. Пониже поля тянется ровная котловина, а на юге холмы и холмики, покрытые кустарником и виноградниками, наперегонки взбираются по склону к недалекой горной цепи. В котловине торчат стебли неубранной кукурузы, а на виноградниках — пугала из целлофановых лент, которые трепыхаются при каждом дуновении ветерка и сверкают на осеннем солнце.
Ни одной живой души вокруг, только небольшое стадо ржаво-коричневых козлят и коз разбрелось между кустами, окаймляющими виноградники.
Приезжие, заметив козье стадо, пригибаются и торопливо шагают по краю поля, к высокой куче свеженакиданной земли. Удостоверившись, что она надежно укрывает их от чужих глаз, они распрямляют спины и начинают простукивать землю кирками.
— Да вот же, Гоче! — усатый приподымает каменную плиту и, пошарив рукой, открывает горло глиняного сосуда. — Счастье, что трактористы не углядели!.. — он сдвигает плиту в сторону и подает Гоче лопату. — Я буду подкапывать, а ты откидывай землю!
— А если нас увидят? — озирается Гоче.
— Если увидят, я сам с ними поговорю… Мы ж договорились — для музея, дескать, выкапываем… Действуй! — Иван впивается киркой в землю, выкапывание амфоры начинается.
Иван копает, Гоче отгребает и отбрасывает землю, и уже четко вырисовывается горло амфоры. Иван нагибается, стряхивает землю и показывает напарнику:
— Печати! Одна, вторая, третья…
— Небось римские! — Гоче нагибается тоже, и золотистый пушок на его подбородке касается лысой макушки Ивана.
— Знак качества! — авторитетно объясняет тот. — Вот мой архитектор обрадуется, как увидит ее да еще о печатями…
— Пускай бы сперва участок распланировал…
— Распланирует, не беспокойся… — говорит Иван и тут же добавляет, прислушиваясь к звяканью козьего колокольца. — Тихо, кто-то идет!
Оба умолкают.
— Ну и пускай себе идет! — внезапно осеняет водителя. — Ведь для музея выкапываем!.. Чего ради прятаться и помалкивать?
— И то верно! — соглашается Иван. — На меня, когда я молчу, тоска находит…
Он уже скинул пиджак, короткие рукава рубашки открывают мускулистые, обросшие черными космами руки. При каждом ударе киркой плечи играют, как живые.
— И где ж такие берутся! — восхищается Гоче мускулатурой Ивана.
— В отчем доме, в родном селе… Но только дал я в свое время маху… — вздыхает Иван. — Учиться надо было! С моей башкой мне б еще язык хорошо подвешенный, я бы сейчас знаешь кем был — ого-го! Весовщиком или даже еще кем повыше.
Гоче хмуро взглядывает на него.
— К рюмке больно часто прикладываешься. Не поставят тебя весовщиком…
— От рюмки тоже польза есть, — слегка уязвленный упреком, Иван выпрямляется. «Придешь на доклад, — бригадир мне говорит, — трезвый, как стеклышко». А того не понимает, что прок ему от меня только, когда я малость под мухой, иначе я высказываться не буду. Трезвый человек — он прикидывает, что к чему, и помалкивает. А после доклада полагается, чтобы были высказывания, для отчета — мол, высказалось столько-то… Не будь таких, как я, им потом и не отчитаться…