Из тренажерного зала доносится громкая музыка, и вибрация сотрясает шкафчики. Я бросаю взгляд на его портрет на стене, и зависть с раздражением вспыхивают с новой силой.
Часть моей ярости направлена даже не на него, но я все равно позволяю ей пылать.
Подтягиваю стремянку к его портрету и ухмыляюсь.
Если даже новость о том, что меня наняли расписать раздевалку (а значит, я не преследую его и не одержима им), не пошатнет его самоуверенность, то уж вот это точно добьет.
6. ТОРН
Я замечаю взгляды, как только вхожу в раздевалку спустя два дня.
В этом нет ничего необычного — парни видят во мне лидера, и на поле, и за его пределами. И хотя сейчас я всего лишь юниор, это не имеет значения. Родители воспитали во мне стремление быть первым, брать на себя ответственность. Чтобы вести за собой футбольную команду, нужно иметь стержень, и заслужить доверие. Я это понимаю и принимаю.
Но сейчас парни смотрят как-то странно.
Почти как будто… они смеются надо мной?
— Что? — огрызаюсь я на одного из них.
Он только качает головой и показывает пальцем.
Я поворачиваюсь к стене.
Стена.
Перед глазами невольно всплывает образ незнакомки, балансирующей на стремянке, с краской на одежде и коже, работающей при тусклом свете.
Я моргаю, возвращаясь в реальность, и смотрю на свой портрет… ну почти.
Лицо слишком узнаваемо, чтобы отрицать очевидное, но глаза красные, а из лба торчат закрученные рога. Нос тоже вдвое больше, чем должен быть. Хотя пропорции она в тот вечер передала точно.
В раздевалке раздается смех, и я быстро беру себя в руки. Подталкиваю Стивена Макдауэлла, натягивая на лицо улыбку.
— Что ты натворил, Торн? Кого-то разозлил?
Они даже не знают, кто это нарисовал.
— Надеюсь, твой папочка не заплатил за это искусство, — кричит другой защитник.
Я закатываю глаза.
— Я не настолько самовлюбленный, чтобы переживать из-за пары дьявольских рогов.
Дело не в них.
Футбол для меня — всё, блядь, а теперь какая-то девчонка лезет мне в голову…
Ладно, может, это знак, что я вел себя как мудак.
А, может, и нет.
Мне нужно выяснить ее имя.
Кстати, о папочке: он прислал мне сообщение, которое надо бы прочитать.
Я швыряю сумку в свой шкафчик и переодеваюсь. Затем сажусь, проверяю телефон, и мой живот скручивается.
Отец: Синтия Кинланд придет завтра на игру вместе с отцом. Я сказал, что ты уделишь им время после. Выведи ее на поле, пусть прочувствует.
Прочувствует что? Меня? Мою жизнь?
Имя Синтия ничего мне не говорит, пока я не пролистываю переписку с ним дальше. Это с ней я ходил на свидание буквально на днях.
Пластиковая девушка.
Черт возьми. Она говорила, что придет на игру в пятницу, а я совершенно не обратил на это внимания.
Как мне избежать встречи с ней и ее отцом?
Я: Хорошо.
Он отвечает сразу.
Отец: Билл Кинланд — инвестор. Ты понимаешь?
К сожалению, да.
Это означает: не подведи.
Не обижай его дочь, не веди себя глупо, не исчезай после игры.
Внезапный приступ клаустрофобии застает меня врасплох. Я быстро выхожу, отмахнувшись от обеспокоенного взгляда Риза. Кожу покалывает, и я хватаюсь за стену в коридоре.
Глубокий вдох. Еще один.
Это, блядь, совсем не помогает справиться с паникой, но постепенно комок в груди разжимается настолько, что я могу наконец выпрямиться. Я смахиваю пот, выступивший на висках, и возвращаюсь в раздевалку.
Мой взгляд останавливается на дьявольских рогах и собственных злых глазах.
Неужели я и правда так выгляжу?
Это не должно было задеть меня. Да, я много говорю о футболе, но, если честно, всё, чего я хочу — перестать угождать родителям каждую долбаную минуту. Просто быть собой.
Но не так.
Если она увидела меня таким… значит, я такой и есть.
Дьявол.
Чудовище.
Я начинаю скатываться в пучину мыслей, молча копаясь в сумке, как вдруг появляется физиотерапевт и хватает меня за руку.
Время на раздумья закончилось.
Я отлично умею вытеснять лишнее, поэтому подавляю тревогу и сосредотачиваюсь на спине Джереми. Физиотерапевт что-то рассказывает мне, но я пропускаю его слова мимо ушей. Колено уже лучше, но мы все равно проводим регулярные процедуры, пока команда отрабатывает другие упражнения.