За Толиком в комнату бабушки снесли дрова Юрка, две Люськи, Стёпа.
— Я пять поленьев принёс, бабушка, — докладывал один.
— Я четыре, бабушка.
— Я шесть!
Она благодарила всех и всем подарила по «Мишке».
Когда вышли из комнаты, Люська с одной косичкой сказала:
— А у бабушки ноги, наверно, больные, она тихо ходит.
— Потому что она очень старая уже, — объяснил Стёпа.
— А ты горохом, — с укором сказала ему Люська с двумя косичками.
— Горох научивала ты просить, — ответил Стёпа.
— Не ссорьтесь, — сказала другая Люська.
В чистой и светлой комнате они увидели полки с книгами, цветы у окон и несколько фотографий, прибитых к стене. И по этой комнате медленно ходила старая женщина с серебряной головой.
Когда поленья и щепу перетаскали, перед входом в дом, где кололи дрова, долго ещё стоял запах смолы, острый запашок берёзы и осины, видно, отсыревших и чуть подгнивших при сплаве на реке и за время хранения на складе.
Две Люськи, Стёпа, Юрка побежали в парк: будет митинг, а после будет кино. У подъезда, где кололи дрова, остался лишь один Толик, самоотверженно и бесстрашно выискивавший среди травы и песка дровяные крохи.
Однажды, когда стало уже холодать, возле подъезда по-осеннему почерневшего дома остановилась «Победа».
Две Люськи и Стёпа вовремя очутились на месте. Они увидели, как быстро вылез из машины шофёр в военной форме, распахнул дверцу. На землю ступили ноги в чёрных, начищенных до блеска сапогах, показалась мягкая тёмно-серая шинель, и перед ребятами предстал полковник в фуражке. За полковником из машины вышел человек в кепке, в расстёгнутом пальто.
Человек в кепке, а за ним полковник поднялись по ступенькам и постучали в бабушкину дверь.
Ребята следили за ними.
— Смотри-ка!
— Да-а…
— Зачем это они?
— Арестовывать…
— Полковники не арестовывают…
Это было в субботу. Вечер субботы и всё воскресенье они были у бабушки, не выходили из её комнаты. Машина стояла у подъезда. Стало известно, что полковник и человек в кепке — бабушкины сыновья. Полковник прославлен боями за Берлин, а человек в кепке — известный мастер обувной фабрики. Это удивило ребят: у такой старушки — такие сыновья! Фотографии их висели у бабушки на стенах. Но там было не две карточки, а больше, штук пять.
— А те сыны небось лётчики, — сказала Люська с двумя косичками.
— На что им лётчиками быть? — сказала другая Люська. — Теперь все герои на гидростанциях работают.
— Строят великие строительства, — сказал Стёпа.
— А работают инженерами, — сказала Люська с одной косичкой. — Или начальниками.
— Или просто так… люди, — сказала другая Люська.
В воскресенье, поздно вечером, полковник и рабочий спустились с крыльца к «Победе». Провожать их вышла бабушка. Она двигалась тихо и осторожно.
Все остановились на крыльце.
— Ну что ж, мать, — вздохнув, сказал мастер. — Значит, всё-таки остаёшься?
Бабушка кивнула.
— Эх, мать… Трудно ведь…
— Да не горюй ты, Петя. Я ведь не старая пока…
Ребята, подбежавшие поближе к крыльцу, удивились: «Не старая?! Вот чудеса! Не старая?!»
— Смотри, мама, — сказал полковник. — Через полгода заберём…
— Ну то через полгода… Может, и постарею…
Сыновья, по очереди обняв и поцеловав мать, сели в машину.
Пофыркивая синим газом, автомобиль укатил. Бабушка стояла на крыльце и провожала взглядом машину, пока она не скрылась за домами. Потом бабушка прикоснулась сморщенной рукой к глазам и медленно, осторожно переступая ногами, пошла к себе.
Люська с одной косичкой предложила:
— Я вас провожу, бабушка.
И довела её до дверей комнаты. Вернувшись, Люська сказала:
— А ей воду носить не помогали. А ей трудно носить.
— Не помогали! — с силой сказал Стёпа. — Чего сказала! Горохом в стекло! В дверь стучали!
— Ладно, что дрова помогли убрать, — сказала Люська с двумя косичками. — Я нашей бабушке двадцать шесть поленьев перенесла.
— Я только девять, — сказал Стёпа. — Зато там четыре тяжёлых были, и сучья на них. Каждое тяжёлое можно за два посчитать и тогда… тогда… — Стёпа высчитывал, — я тринадцать перенёс… если четыре тяжёлых за восемь посчитать, каждое за два.
— За два посчитать нельзя, — сказала Люська с двумя косичками. — Как же так: одно за два?
— Нельзя, — решительно сказала и другая Люська.
И Стёпе стало очень жалко, что нельзя посчитать одно за два.