Замечание вызывает у меня смех. Наивная.
― О, тут ты глубоко заблуждаешься, Сань. В половине случаев это одно и тоже. И можешь меня даже не переубеждать.
― Не стану и пытаться. Лучше ответь: откуда ты узнал адрес?
― О, это была самая тяжелая задачка на дедукцию, ― усмехаюсь, вслепую нашаривая в кармане кресла бейсболку и бросая ей на колени.
Самую обычную. Все бы ничего, если бы не вышитый логотип бара. Подобные заведения любят штамповать подобный личный мерч, чтобы срубить еще больше бабла на клиентах.
― Значит, устраивал в моих вещах шмон?!
― Не пришлось. Скажи спасибо своему Анубису. Еле отвоевал у него цацку.
Причем доказательство этого можно прекрасно углядеть на погрызанном козырьке.
― Прекрасно. И что дальше? Ор, скандал, ультиматумы, запреты?
― А есть смысл? Ты со дня приезда упорно делаешь все с точностью да наоборот. О чем бы я не попросил.
― Попросил? Ты снова экстраполируешь.
― Ого. Какие слова ты знаешь. Этому учат на курсах юных стриптизерш?
Мне сейчас кулаком в висок с разворота заедут, отвечаю.
Нет. Сдерживается. Вместо этого Горошек теперь уже очевидно включает молчанку, потому что до самого дома не пророняет больше ни звука.
Что ж, оно и к лучшему. Есть время поразмышлять, так как я пока не особо понимаю: что делать и как реагировать. И больше всего бесит как раз то, что по идее это вообще не моего ума дела, вот только...
Все упирается в одно и тоже: я за нее в ответе.
Хочу я того или нет.
Выгружаемся у подъезда, окрашенного оранжевыми отблесками фонарей. Так же молча поднимаемся на лифте и так же молча заходим в квартиру
Я поворачиваю в сторону кухни, она ― к себе в комнату, к услышавшей нас псине. Та, то и гляди, на радостях дверь насквозь сейчас продерет. То еще разрушительное чудовище. Уже все углы в доме погрызла.
― И куда ты опять собралась? ― высовываюсь в коридор, уловив шорохи.
Саша снова обута. Стоит, накинув джинсовку, и с поводком. Ловит довольную морду, нарезающую вокруг нее круги. Вот-вот обосытся от радости, как пить дать.
Тоже мне, грозный охотник.
― На прогулку, не очевидно?
Ну, да. Хрупкая девочка, шатающаяся по улице в три утра с доберманом-пацифистом ― что может быть безопаснее?
― Кстати, об этом. Я вроде давал установку: один день на перекантовку. Здесь мое слово тоже ничего не значит?
― Я развесила объявления.
― И? Меня это должно успокоить?
― А я что должна сделать? ― взрывается Саша, повышая голос. ― Выкинуть его на помойку? Потерпишь. Не устраивает ― мы завтра же съедем.
― Куда?
― Да куда угодно! На вокзале лучше буду жить, чем отчитываться за каждый шаг и выслушивать бесконечные оскорбления. Достал.
Приехали.
― Ты когда зверинчик успела принять, малявка? Кто тебя оскорбляет-то? ― подхожу к ней, обшаривая карманы джинсовки.
― Что ты делаешь? ― с досадой наблюдает та, как телефон, уже достаточно старой модели, но отлично сохранившийся, откладывается на тумбу. Стягиваю с нее верх, забираю поводок и, чуть оторвав от пола, уношу в ванную. ― Даня, что ты... А-а! ― взвизгивает она, когда душевая лейка выдает напор прямо ей на голову.
― Остудись. И смой с себя шалашовские блестки. А когда помоешься и успокоишься, договорим. Лады?
Горошек стоит и буквально обтекает, вымокая за секунды. Обтекает и закипает. Закипает и...
Не пойму. Не улавливаю эмоцию.
Это разочарование?
― Это никогда не изменится, да? ― тихо спрашивает она.
― Что?
― Твое ко мне отношение. Малявка. Глупая, наивная, не самостоятельная. Ребенок.
― Да нет. Уже точно не ребенок. Ты не забываешь об этом напоминать, щеголяя по квартире в чем мать родила.
― И тебе это не нравится?
Ха. Вопрос с подковыркой.
― Догадайся с трех раз. Сань, я все-таки парень, и у всего есть пределы.
Включая мои буйные фантазии, распаляющиеся совсем не к месту после ее дефиле.
― Да, ты прав. И у меня тоже есть пределы!