Честно говоря, не знаю, почему вообще сорвалась. Наверное, от обиды не выдержала. Потому, что отчаянно хотелось дать понять, что хватит уже считать меня ребенком, только вышло...
Вышло, как вышло.
Ребенок или нет, но той, которую можно «хотеть» и той, к которой можно испытывать что-то большее, чем терпимость меня очевидно не воспринимают.
Хотя ведь прошлой ночью была парочка моментов, вызвавших откровенный ступор. Потому что тогда, у байка, пусть и всего на секунду, мне правда показалось, что он хотел меня... ну, поцеловать.
Не знаю, так ли это, но я настолько растерялась, что на рефлексах включилась дура. Все лучше, чем опозориться еще больше, нагрезив то, чего нет.
Вдыхаю укутавший меня офигенный запах, собирая мысли в кучку. Лежала бы так целую вечность, утопая в прямо-таки волшебной эйфории, но, наверное, это не лучшая затея.
Зачем доводить до очередной неловкости? Лучше зафиксировать момент в памяти и в минуты женской сентиментальной деградации пред...
― Долго глаза будешь греть? ― усмехается, не поднимая век, Даня, заставляя меня встрепенуться. ― У меня уже все чешется.
― Так помойся, ― ляпаю и запоздало прикусываю язык.
― Лучше я тебе рот с мылом помою, малявка, ― миролюбиво парирует тот, оживая. ― А то больно говорливая. И страшно вертишься во сне. Дважды мне с локтя зарядила.
Верчусь, бормочу и даже иногда слюну пускаю. Знаю, мама над этим постоянно подшучивает.
― А зачем подставлялся?
― Ну сорри, меня так-то тоже раскемарило, ― потягиваясь и растирая сонное лицо пятерней, меланхолично замечает Шмелев. ― Двое суток толком не спать. А тебя уже не стал тормошить.
― Какая галантность.
― Еще какая. Это я молчу про то, что руки своей почти не чувствую. Но если тебе удобно ― ты лежи, пока терпимо.
А я до сих пор лежу? Блин, до сих пор лежу!
Перекатываюсь на подушку, торопливо разрывая между нами дистанцию. А у самой сердце об ребра долбит. Пытаюсь присмирить его, да только на выходе получается полная лажа.
Вот не хотела же неловкости, а в итоге теперь в ней по самую макушку утопаю, стараясь согнать с щек обжигающий румянец!
― Знаешь, что мне интересно и навевает плохие предчувствия? ― до хруста разрабатывая затекшее плечо, замечает все так же буднично Даня. А у меня бегущей строкой в мозгах: «Только не спрашивай: почему я тебя нюхала!». ― Где псина?
Фух, слава богу!
Стоп…
И правда. Где собакевич? Что-то он притих.
Приподнимаюсь на локтях, оглядываясь... и громко присвистываю. В ногах животинки не лежит, зато по одеялу и на полу валяются остатки недоеденного завтрака. Среди безбожно раздербаненных бумажных пакетов.
― Класс, ― Шмелев тоже привстает, оценивая масштабы разрушений.
― Я все уберу, ― только и могу сказать, торопливо вылезая из-под одеяла.
Шлепая босыми пятнами и ощущая себя Гензель, идущей по хлебным крошкам, осторожно переступаю через валяющиеся ошметки капусты, картошки фри и булок. Выглядываю в коридор и...
Присвистываю повторно.
― Невыносимое ты создание! Ты что ж натворил?! ― схватившись за голову, падаю на колени перед своим выпотрошенным рюкзаком, неосторожно оставленным в зоне собачьей досягаемости.
Сам виновник ахтунга, наигравшись, развалился на коврике возле входной двери, но заметив меня, вопросительно навострил стреловидные уши.
Позади раздаются шаги, а в следующую секунду коридор оглушает мужской хохот.
― Однако! ― подбирая обжеванный и перемусоленный лифчик с торчащим поролоном, ржет Даня. ― Твое, полагаю?
А чье еще? Весь мой сегодняшний наряд... здесь. Нетронутыми остались только туфли. Спас погрызанный пакет, в который я их убрала. То есть, из него-то обувь вытащили, но, видимо, устали в процессе и решили передохнуть.
― И в чем мне теперь на смену выходить?
― В одежде, ― накрыв тенью, Шмелев сползает по стене, падая пятой точкой на ламинат и перекидывая мне лифчик. ― А эти тряпочки и до апгрейда на нее не особо были похожи.
Довольный такой, вы только гляньте.