Ничего-ничего, рано радуется. Вместо ответа перекидываю ему такую же сжеванную перчатку без пальцев. Его мотоциклетную перчатку.
― М-да, ― улыбаться он перестает, переключаясь на подковыривание сквозных дырок. ― Ну, теперь понятно, чего его вышвырнули на улицу.
― Думаешь, вышвырнули?
― Сто пудово. Завести собачку ― завели, а вот то, что ее дрессировать надо ― забыли. Отсюда и результат.
Да уж. Что-что, а грызет это четырехлапое чудо буквально все подряд. Пришлось и туфли в шкаф прятать, и чемодан закрывать на молнию, но он и у него все металлические углы поцарапал.
Но безвозвратно почившие наушники или тапки ― это ладно. Сама виновата ― бросила где попало, но с этим... с этим-то что делать? Где я за несколько часов похожее что-то найду!?
― Ну, засранец. И кто ты после этого, а? ― грустно вздыхаю, на вскинутых руках разглядывая подранную сетку на накидке. Такой теперь только рыбу ловить. Размером эдак с кита.
― Анубис, ― прицыкивает Шмелев. ― Говорю же.
― Почему Анубис?
― Потому, что все, до чего он коснется ― можно спокойно хоронить.
Хех, ну в общем-то, да. Такое имечко подходит песику как нельзя лучше.
Оставляю в покое рванье, обреченно вздыхаю, поднимаю взгляд и... понимаю, что Даня уже энное неопределенное время смотрит на меня. Вернее, на ту часть меня, что практически не прикрыта съехавшей с плеча рубашки. Ничего такого, если что. Под низом есть спортивный топ, но присмиревшие было мурашки снова восстают из забытья.
Очень, очень странное чувство.
А что еще более странно, даже спалившись, сильно раздосадованным он не выглядит. Продолжает смотреть, просто теперь уже выше, встречаясь со мной взглядом.
Сидим по разным сторонам и несколько секунд просто вот так не моргаем, играя в гляделки. И меня от этого вновь накрывает легкая паника.
― Ладно, ― поднимаюсь на ноги, подзывая добермана. ― Пошли на выгул, крушила. Приду, все уберу. И обед приготовлю.
Целенаправленно рушу момент, понимая, что такими темпами недолго опять поплыть куда-нибудь не туда. Или что хуже, снова полезть целоваться...
― Я схожу, ― Даня тоже подрывается, работая на опережение и перехватывая с тумбы поводок. ― Мне все равно за сигаретами надо сходить.
― Купи тогда еще сметаны. Карбонару по-быстрому сделаю. Там в холодильнике грудинка вроде валялась.
― Ок. Еще что-то?
― Хлеба. Белого.
― Понял.
Сухой бытовой разговор и слишком уж поспешный уход Шмелева окончательно все запутывает. Что, блин, у него на уме? Если он сам этого не знает, так как тогда я должна чувствовать себя!?
Черти что. И сбоку бантик.
Долго стою, прожигая свое отражение в зеркальной вставке двери, но, ментально себя отпинав за слабохарактерность, принимаюсь за уборку. Все сложила, рюкзак повесила повыше, полы подтерла от кетчупа и пошла на кухню, к плите.
Так забавно. Раньше меня ужасно удивляла мамина бесконечная суетливость. Там помыть, это погладить, детям ужин приготовить, постирать новую партию грязного белья, снова помыть, снова пропылесосить, на работу не забыть сходить...
Бесконечный замкнутый круг.
И я вот все наблюдала за ней, да не могла понять: женщина, куда ж ты так гонишь лошадей? Если посуда не помоется сегодня, она ведь вряд ли обидится и убежит к другой, более чистоплотной хозяйке, верно? И зачем тогда в мыле носиться?
Наблюдала, наблюдала и сама не заметила, как стала такой же... Это и есть взросление, да? Если оно самое, то не. Нифига. Мне оно не очень нравится.
Кстати, мама. Надо ей позвонить.
Набираю и, наверное, следующие полчаса треплюсь с ней, начисто забыв о том, что поставила кипятиться воду под макароны.
Как обычно бывает: перескоки тем сматываются в такой хитроумный клубок болтовни ни о чем и обо всем, что коротким ― «Дела отлично, жизнь прекрасна» ― не отделаешься. Особенно если родительница любит потрещать, а ты успеваешь соскучиться по этой ее особенности.
Так и висим на проводе, лялякая, но к тому моменту, как Шмелев возвращается, как раз сворачиваем лавочку бабского трепа и обмусоливания всех соседей.
Слышу, как шебуршатся в ванной, моя лапы, после чего рядом со мной, одарив концентрированным табачным запашком, ставят хлеб и сметану.