Как заказывала.
Коротко благодарю, не прерывая резку грудинки, но спиной безошибочно улавливаю, что Даня никуда не ушел. Лезет в холодильник, чем-то шуршит. Затем скрипит стол, как если бы на него облокотились и... ничего.
Гробовая тишина, если не считать скворчащего на сковородке масла и булькающих утопленных «бантиков».
Напряжение, воцарившееся на душной от работающих конфорок кухне осязаемо каждой клеточкой, как и сверление моего затылка с забранными наверх торчащими огрызками не так давно отстриженного каре. Поэтому когда он, наконец, подает голос, испытываю почти физическое облечение.
― Сань, можно вопрос?
― Можно. Чего нельзя-то.
Что угодно, лишь бы не эта тупая и выматывающая подвешенность.
― Ты девственница?
Глава восьмая. На кухне
POV ГОРОШЕК
Нож соскакивает с толстой свиной шкурки и проезжается по большому пальцу. Вскрикиваю, зализывая ранку, с которой на доску плюхнулось несколько алых капель.
Даня оживает, исчезая ненадолго в ванной и возвращаясь с пластырем. С целой упаковкой пластырей.
― Дай, ― он насильно вытаскивает мой палец из моего же рта и сует его под воду.
― М-м... ― мычу растерянно. ― Я как бы и сама могу. Не по локоть же отфигачила.
Да и неглубоко мазнула. Больше ногтю досталось, так что маникюру пипец.
― Конечно, можешь. Ты же охренеть какая самостоятельная, ― зубами разрывая упаковку, тот старательно налепляет на меня обеззараживающую липучку. Знаете, которая с зеленочной пропиткой? Я думала, такие уже и не выпускают.
Наблюдаю за процессом с помесью неопределенности. В голове свербит коварный вопрос, обоняние шалит от его запаха, да и близкое присутствие Шмелева слишком сильно шарахает по самообладанию.
― Ну и как, до свадьбы заживет? ― интересуюсь зачем-то.
Стараюсь звучать как можно равнодушнее, а на деле голос сбоит, срываясь не на те ноты.
― Если она не назначена на завтра, определенно.
― Круто. Но теперь ты будешь есть карбонару с кровью.
― Уверен, я справлюсь. Однако ты не ответила.
Блин. Я надеялась, что жертвоприношение богу неуклюжести, дало понять, что тему не стоит продолжать.
― А ты с какой целью интересуешься? У меня даже мать об этом пока не спрашивала.
― Ну а я спросил.
Спросил. Так невозмутимо, будто о чем-то совершенно невинном поинтересовался. У меня же уши начинают гореть. Не столько от стыда, сколько от...
Да-да, неловкости. Все той же самой неловкости, чтоб ее. Когда дело касается Дани, эта маленькая мерзкая зараза так и преследует меня по пятам. Столько, сколько я себя помню.
― А если не отвечу? К гинекологу отведешь за ручку?
― Ты чего иголки сразу выпускаешь, Колючка? Я не собираюсь тебя жучить или затирать про мораль. Просто хочу знать.
― Зачем?
― Чтоб знать! Что непонятного?
― Да все непонятно, если честно, ― бурчу, переключаясь обратно на обед/ужин. Масло в сковородке уже не то, что нагрелось ― сгорело. Его там и так было немного. Да и макароны почти в кашу превратились.
Плечом заставляю Даню отодвинуться, чтобы он не мешал прыгать с обжигающей кастрюлей и сливать воду. Потом принимаюсь за многострадальную грудинку. Дорезаю и бросаю все обжариваться.
Даже когда вроде как все сделано, не оборачиваюсь. Нахожу любое занятие, вплоть до перетасовки посуды на сушилке, лишь бы избегать его взгляда.
Он тоже это понимает, а потому на кухне снова воцаряется тишина. Только вот и теперь Шмелев не уходит. Домучивает брошенный на столе сырок.
Он молчит, я молчу. Снова. Аа-а...
Хоть сколько-то разбавляет напряжение заскучавший доберман. Залетает к нам метеором, снося всё и вся. Такое чудо если на скорости врежется ― сотрясение обеспечит.
Кормлю его. Заливаю сметану, собираю мусор, вытираю поверхности, но все на сплошной механике. Тело одеревеневшее, мышцы каменные. Невозможно расслабиться, когда буквально за каждым твоим движением неотрывно следят.
― Может, хватит? Чего таращишься? ― не выдерживаю.