Я уже не валяюсь, а сижу на краешке, но это доминантное разглядывания меня сверху вниз все равно адски действует на нервы.
Не придумав ничего лучше, демонстративно отворачиваюсь. И молчу.
― Алле, Горошек? ― слышу, как он призывно щелкает пальцами, но не реагирую. ― У тебя серные пробки в ушах? Спрашиваю: какого хрена творится?!
Молчу.
― Я, блин, со стеной разговариваю, или что?
Упрямо молчу, сдерживая поступающее пощипывание в глазах. Самое неподходящее время, конечно, выбрано для слез, но это уже не поддается контролю.
Меня накрывает тень ― Даня присаживается на корточки напротив, больно стискивая мой подбородок пальцами и насильно разворачивая лицо к себе.
― Отвечаю, ты меня до греха рано или... ― он осекается, озадаченно разглядывая влажный след на моей щеке. ― Мелкая, ты издеваешься?! Ревешь-то чего?
Все еще молчу. Потому что если открою рот, то начнется потоп. Я и так, кажется, на грани истерики. Поэтому и хотела уйти тихо. Без всего... этого.
― Мать твою-ю... ― Шмелев обреченно прикрывает глаза, соприкасаясь нашими лбами. ― Это такое ПМС у тебя, надеюсь? Потому что иначе я точно вздернусь, ― все что могу ― это тихонько всхлипнуть. ― Хорош, серьезно говорю. Завязывай, ― какой там завязывай, если меня изнутри разрывает. Плечи трясутся, в носу сдавленность. ― Блин. Так, все, ― он растерянно подскакивает обратно на ноги. Женские слезы то еще средство массового поражения. Не все знают, что с ними делать и как воспринимать. ― Успокаивайся, тогда и поговорим.
Уходит! Нет, ну вы посмотрите на него ― просто уходит! Довел до ручки и в кусты! Не отдавая себя отчета, стаскиваю с ноги ботинок и… со всей дури швыряю ему в спину.
Промазать с трех шагов сложно.
― Сумасшедшее создание, ты совсем оху... ― на второй ботинок уже срабатывает реакция. Даня вовремя пригибается, и снаряд проносится над его головой. ― Саня, чтоб тебя! Я тебя сейчас отлуп... ― вскочив, замахиваюсь на него, но кисть без труда перехватывают в полете, вопросительно выгибая бровь.
Во всем нем, в каждом его движении и мимике, сквозит непонимание, а у меня зубы только что не крошатся. Настолько крепко их стискиваю. От злости.
То ли на себя, то ли на него, то ли... да на все.
― Что сложного просто дать мне уйти? ― бросаю с досадой, пытаясь вырвать запястье, но тот держит его крепко. Стискивая до синяков. ― Всем же будет только легче!
― Кому всем? Тебе и... ― снова играю в тупую молчанку. Но на этот раз уже от того, что крыть мне просто нечем. ― Санек, ― если я заведена как пружина, Шмелев спокоен словно античный бог. ― Давай сыграем в игру? Правда и действие называется.
― Правда или действие.
― А у нас будет «и». Правила простые: отвечаешь на вопрос честно и за мной действие, ― он рывком притягивает меня ближе, впериваясь взглядом и понижая голос. ― Ты ведь соврала, когда сказала, что все в прошлом, верно? На самом деле ты в меня до сих пор влюблена?
По позвоночнику пробегает липкий озноб, а поперек горла застревает ком. Признание, уже много лет сидящее глубоко внутри, успело настолько срастить с сущностью, что отпустить его на волю оказывается слишком сложно.
Но Дане на это плевать.
― Молчание ― знак согласия? Я же и так знаю, что да, так чего отпираться?
― Если знаешь, зачем спрашиваешь?
― Потому что хочу услышать это от тебя. Да или нет?
― Это неважно. Потому что ничего не меняет.
― Да или нет, Горошек? ДА или НЕТ?! ― он встряхивает меня как тряпичную куклу, и я не выдерживаю.
― Да, да, да! ― выплевываю автоматной очередью. И зарабатываю тишину. Чего он смотрит так, будто удивлен? Не ожидал, что сознаюсь? ― Доволен? Горд собой? Не бойся, я знаю, что это никогда не было взаимно и ни на что не претендую. Так что давай обойдемся без заезженных клише в стиле: «Прости, дело не в тебе, а во мне». Обещаю, я это переживу. Не в первый раз.
Шмелев выслушивает тираду поразительно хладнокровно.
― Все сказала?
― Все.
― Полегчало?
― Не особо, если честно.
― Сочувствую. Потому, что дальше будет не легче, ― перехватив меня за затылок, его губы накрывают мои, впиваясь долгожданным, но обескураживающим поцелуем.