— Как это сделать? — Иван оглядел наше небольшое войско. — Серго, ты на холку. Ты, — он ткнул в меня, — ноги задние держишь. А ты показываешь — куда! — зыркнул он на Петра. — Максимально точно!
— Есть! — вытянулись мы.
— Исполнять! — лязгнул Иван.
— А ты? — оглянулся на него Пётр.
— Общее руководство, — хохотнул Сокол.
— С-с-сука!
— Не сука, а кобель, причём высокопородный! — крикнул нам в спины Сокол.
Мы с Багратионом приняли облик и бросились на монстра. Нет, положительно надо ограничить эти Кнопфелевские поилки. Это же просто невозможно! Доиграются они, вырастят такого зверя, про которого шуточки насчёт охоты с шагоходами перестанут быть шуточками! А ведь сохатый — это ещё не хищник! Я как представлю себе такого модернизированного волка… Да хрен с ним, с волком — стаю полёвок размером с крупную собаку — вот где ужас будет.
Пока эти всякие очень важные мысли в голове гонял, мы до лося и домчались. Я лапами его задние ноги приобнял, а там и Серго на хребет упал. Громадина покачнулась и, вострубив так, что в ушах защекотало, и упала на правый бок. И нифига он спокойно не лежал, между прочим! Храпел, фыркал, брыкался и извивался. Уж так мне его приложить хотелось — а терпел, краем глаза успевая наблюдать: около вставшего на колено Вильгельма Десятого стоял, орал и тыкал пальцем Витгенштейн. Кайзер вскинул свой шайтан-карамультук и выцеливал… С-сука, чего он там так возится долго, а⁈
А потом из ладони Витгенштейна вырвался желтый полупрозрачный луч и упёрся в грудь лося. И в следующую же секунду кайзер выстрелил. Я почувствовал, как дёрнулся и обмяк гигант. Отпустил хватку на ногах.
И зря! Видимо, последним сознательным движением лось ка-ак даст мне в грудину. Вот ей Богу, не испробуй я кнопфелевского зелья, даже белому медведь хана бы пришла. Я катился, соскребая мох и дёрн, метров двадцать! А потом просто лежал. В небо смотрел.
— Ты как? — обзор перекрыла башка Серго.
— Нормально, жить буду. Кончился лосяра?
— Ага. Кайзер-то, слышишь? Чисто ребёнок, вокруг добычи бегает, гимны немецкие орёт! — улыбнувшись ответил Багратион.
А-а-а… А я-то думаю, что это за вопли…
— Ну лишь бы доволен был, — кряхтя, как старый дед, я поднялся на лапы. — Так. Снимаем облик, а тоже за диких зверей примут.
— Да ну-у! Все вокруг знают и про медведя белого, и про меня тоже, — возразил Серго, но облик вслед за мной скинул.
— Знают-то знают, но азарт охотничий никто не отменял! — ответил я ему. — Знал бы ты сколько таких вот, — я ткнул пальцем в кайзера, — по запарке в людей стреляют. Ужасть просто. Типа — рога померещились в кустах или навроде того. А если ещё и злоупотребят перед этим…
— Кто ж перед охотой пьёт? — удивился Серго.
— А ты наш мальчишник вспомни? Нажрались и потом за бедными свиньями гонялись.
— М-да, — почесал буйну головушку грузинский князь, — была конфузия…
— Пошли, спросим у Фридрихова папаши, доволен ли? Оно, знаешь, теперь от него во многом зависит успех нашего охотничьего предприятия.
— Согласен! Ему первую очередь отдали — пусть-ка рекламнёт, — заключил Серго.
Судя по совершенно шалым глазкам кайзера и по возбуждённо торчащим усикам — Вильгельм был доволен. Нет. Он пребывал в восторге!
— Это потрясающе! Господа, позвольте выразить вам мою искреннюю благодарность за помощь. Но вы посмотрите! Вы только посмотрите! — он потряс руками в сторону лежащей туши.
Выглядело и вправду грандиозно. Какое там сравнение со слонами! Слоны рядом с этой громадиной смотрелись бы детским садом на выгуле. Да уж. Я и вправду не понимал, насколько лось был чудовищно огромен. Ага. Пока люлей от него не получил.
Следующее всенепременное действо, знаменующее финал удачной охоты — конечно же, фотографирование! У кайзера фотограф был свой, штатный, наснимал он Вильгельма во всяких ракурсах — и за тушей, и перед, и с головы, и на фоне рогов… Еле я дождался, пока это дуремарство закончится, честное слово.
Ну а вечером, как было расписано по графику, нас всех ожидал торжественный ужин, и яскренне надеялся, что он будет лучше, чем тот достопамятный «опед».
ДИПЛОМАТИЯ, МАТЬ ЕЁ ИТИТЬ
Честно говоря, я думал, что Фридрих пригласит-таки папашу к себе — показать, как он семьёй живёт и прочее. Но оказалось, что по каким-то ихним германским протоколам не положено. Гостей принимает «хозяин охоты» — сиречь, в данном случае, кайзер. Однако ж повара своего наш принц Прусский папаше всё-таки отправил. Вместе с целым возом заранее наготовленных блюд. Привык, вишь, к нашему сибирскому хлебосольству, не хочется за скудным столом сидеть. Или, опять же, нос папаше утереть хочет?
Я в их потолкушки лезть даже не собирался. Единственное — попросил Серафиму от Эльзы далеко не отходить, чтобы не распылять лисий пригляд.
Да-да! Параноик я. Возможно. Вокруг нас столько охраны толклось, уж казалось бы… Но чувство приближающегося трындеца меня не отпускало. Переживал я. И Айко в качестве охраны доверял больше, чем кому бы то ни было.
На удивление, дамы к моим тревожным настроениям отнеслись с пониманием и даже постарались обратить оное в пользу. Оказалось, что Эльза неплохо играет на фортепьянах. Серафима вспомнила про свою гитарку, которую в прошлый приезд брала с собой да тут и позабыла. Вот и составился у них дуэт. Пару часов они порепетировали, и вечером весьма недурно выступили, скрасив вечер, поначалу показавшийся мне строгим до казарменности. Вслед за ними и Маша с Софией потянулись к инструменту. Сыграли в четыре руки! Даша пела… В общем, барышни наши плевать хотели на кайзерский задранный нос и развлекали себя от всей души.
Я же старался держаться поближе к Фридриху, как и обещал ему. Знаю я, как в один момент императорское благодушие развернуться может. Потому и стал свидетелем весьма знаменательного разговора.
Кайзер и принц держались меж собой до крайности официально. Вот прям деревянно, честное слово. Вроде бы и обращения такие — «уважаемый отец», «дорогой сын» — а теплоты-то нету. Ну вот совсем! И этакая соревновательность в речах. Словно каждый другому превосходство своей позиции доказать хочет, только прямо о том не говорят, а всё обиняками, полунамёками. Тьфу, смотреть тошно!
Не успел я последнее подумать, как Фридрих возьми да и спроси:
— Не пошатнулось ли здоровье нашей уважаемой матушки? Обмороки в её возрасте — не лучший знак. Свидетельство нервической неустойчивости.
Говорили, естественно, по-немецки. Хаген, сидевший по другую сторону от меня и усердно изображавший полнейшее ко всему разговору равнодушие, переводил полушёпотом как заведённый.
— Не стоит переживать о здоровье твоей матушки, — повёл рукой Вильгельм, — оно крепко, как никогда. У нас лучшие в Германии целители, ты же знаешь. Все недомогания прошли, она пребывает в прекрасном расположении духа, передавала тебе привет и просила, чтоб ты забыл о досадном непонимании, произошедшем между вами.
Фридрих позволил себе тонко улыбнуться:
— Уважаемый отец, не нужно делать над собой усилий и лгать ради моего душевного спокойствия. Я всё равно увижу истину.
Вильгельм дёрнул бровью, но Фридрих продолжал:
— Тем не менее, у меня есть для неё памятный подарок, — он сделал знак, по которому секретарь тотчас подал ему небольшой вазон, укрытый стеклянным бело-матовым колпаком.
— Хороший ход, — одобрил кайзер. — Твоя мать всегда любила цветы.
— Думаю, этот экземпляр понравится вам не меньше, — кивнул Фридрих и снял колпак. Под которым слегка покачивались очень изящные, нежные и хрупкие даже на вид ирисы. Каменные ирисы.
Лицо кайзера исказилось. Учитывая, что Фридрих держал вазончик стальной рукой, более яркого заявления сделать было невозможно.
Не знаю, чем бы кончился весь разговор, если бы из внутренних покоев охотничьего домика не раздался вопль Хотару, которой вовсе не должно было здесь быть:
— Дядя герцог Илья Алексееви-и-и-ич!!!