Роберт придерживался консервативных точек зрения: не берись на новое, не закончив старое, тише едешь — дальше будешь, и прочее в таком же духе.
Весь его жизненный опыт сопротивлялся современной концепции «мультитаскинга», многозадачности. Например совмещение работы с отдыхом казалось ему глупостью, или «все дела можно делать сразу». Звучит заманчиво, но противоречит природе нашего мозга. Какое-то время назад, когда он еще пытался общаться с детьми внуков, они казались ему более рассеянными, чем он сам, ребята плохо концентрировались, и от необходимости сосредоточиться на чем-то одном скучали. Он конечно молчал, когда видел, что молодые женщины помешивают что-то на плите, слушают музыку и прислушиваются к своему телефону, на который то и дело поступают какие-то сообщения, и они немедленно кидаются на них отвечать. Роберт знал, что надо помалкивать, потому что, как только он станет критиковать молодежь, ему немедленно укажут на возраст и его полную отсталость. Дедушка — великий ученый, но он уже такой старый, «не догоняет». Он видел, что когда дети хотели отдохнуть, они тупо перелистывали соцсети, не в состоянии даже придумать, чем бы по-настоящему им хотелось заняться.
Роберт хорошо помнил, как в их с Дороти доме гостила одна из их правнучек. Она поступила в университет Мэриленда и готовилась к началу учебного года. Девчонка просыпалась, включала неприятную громкую музыку и начинала суетиться: проверка электронной почты и фейсбука, первая чашка кофе, ради которой она даже не садилась за стол. Ей надо было ехать на поезде в Колледж-Парк. «Ты знаешь, где станция? Я могу тебе объяснить» — Роберт предлагал свои услуги. «Нет, дед, не надо. Я погуглила, найду» — общаться с интернетом на своем телефоне казалось девочке быстрее и эффективнее, чем слушать объяснения деда. И слово-то какое противное «гуглить»! «Они же все равно ничего не делают одновременно, они просто переключается, а это утомляет.» Роберту казалось, что даже сейчас он, как специалист, более эффективен, чем молодые. Это соображение озвучивать тоже не следовало, только всех раздражать.
На работе его действительно не ждало ничего интересного. Стив занимался проблемой фунгуса, попавшего в биоконтейнер, а Риоджи не поднимал головы, проверяя каждый слой ткани на потенциально раковые клетки.
Роберту заниматься было особо нечем. А может пораньше уйти? Вот сейчас он встанет, скажет Стиву, что уезжает, позвонит шоферу и поедет домой. А дома-то что? Там Дороти занимается подготовкой к субботе. Что там у нее за торжество? Роберт не мог вспомнить: что-то ежегодное, традиционное, но что? Они отмечают какой-то важный день? Что ему надо будет конкретно делать? Хотя о чем ему беспокоиться? Дороти ему все скажет, даст инструкции: что надеть, к которому часу быть готовым, что сказать в нужный момент. Внезапно Роберту показалась неприятной такая излишняя опека жены. Он, что, недееспособный, сам не знает, что ему говорить и как себя везти. Знает, но для этого надо быть в курсе, что за событие они будут праздновать. Ведь Дороти все это с ним обсуждала, а он прослушал. Именно прослушал, дело не в том, что его подводила память. У него память еще ого-го-го какая! Получше, чем у молодежи, которая без подсказки своего телефона вообще шагу ступить не может.
Дороти говорила много, но большую часть того, что она говорила, Роберт пропускал мимо ушей. Чего-то ей поддакивал, даже задавал вопросы, но никогда не развивал ни одной темы. Неужели вся жизнь семьи прошла за последние годы, почти его не коснувшись? Он любит своих детей и был очень рад, что появились внуки, а потом, когда у внуков стали рождаться дети, он был не рад? Рад, но… уже не так сильно. Слишком большая, слишком независимая от него семья, он их всех слишком мало знает, не участвует в жизни этих далеких людей. Сколько их уже? Десятки и уже пара сотен? У него не хватает на всех энергии. Дороти ему рассказывала, кто как вакцинировался и он только и знал, что интересоваться, какое они решили получить образование. Если речь шла о врачах и биологах, Роберт оживлялся, хотел встретиться, остальные карьеры его мало интересовали. Он вдруг вспомнил, что один из его правнуков стал писателем, и Дороти предлагала ему прочитать его последний роман. Или, наоборот, первый? Не стал он читать, он вообще не читал художественной литературы. Вот научные статьи родственников он бы прочел, оценивая их трезво и непредвзято: талантливо или нет. Собственные дети никогда не казались ему ни самыми талантливыми, ни самыми красивыми. Он не умел смотреть на них сквозь розовые очки. У Дороти это получалось, а у него нет. Может все женщины такие?