– Чем это? – нахмурился Кравцов.
– Коммуной своей, – усмешка превратилась в улыбку вполне добродушного свойства. – В девятнадцатом на тебя целое дело завели. Не знал? Ну, так знай. Писали. Писателей у тебя в дивизии, да и реввоенсовете армии много оказалось. Строчили доносы только так. А ты, между прочим, бывший эсер, из офицеров, буржуазного происхождения. С комиссаром опять же полаялся, Подвойского обматерил, чекистам маузером угрожал…
– Было дело, – Кравцов и это, и другие дела помнил, что называется, «в лицах» и прекрасно понимал, что любое из них могло закончиться для него плохо, хотя у кого тогда не случалось ничего подобного? Только у ленивых и ущербных духом! Все не без греха, но в то же время многое зависит от ситуации и, черт знает, от чего еще. На самом деле, как удача повернется, так и будет. Захочет – пронесет, не захочет – получишь так, что мало не покажется. Думенко и Миронова не за большие преступления расстреляли, а Котовский за троих накуролесил, а все равно – замнаркома. Судьба.
– Ну вот, а один порядочный человек, приставленный к тебе Особым отделом фронта…
– Это кто же? – нахмурился Кравцов, припоминая в лицах свое тогдашнее окружение.
– Оставим благодетеля безымянным. – Манцев недаром столько лет прослужил в ЧК, знал правила, хоть и не делал из них догмы. – Он главное сказал. Донес, что ты часто говоришь о коммуне, и не на митинге или там на партячейке. А ночью у костра, за стаканом самогона…
«Резник, значит… Ну-ну…»
– …И вот прочел я тот рапорт, Макс, и дело твое прикрыл. Очень мне эта черта в тебе понравилась. Мне, понимаешь ли, революционная романтика тоже не чужда, даже при том, каким делом приходится заниматься. А может быть, именно поэтому… Но мы не закончили. По поводу связности территории, дураков и дорог хотелось бы заметить, что и капитализм у нас дурной выходит. Впрочем, он и везде-то не сахар, ты же знаешь! А в период первоначального накопления и вовсе от жадности с ума сходит и готов на любую подлость. Про триста процентов помнишь?
– Я Маркса еще в гимназии читал, – обиженно ответил Кравцов и процитировал по памяти: – «Если обеспечить капиталу десять процентов прибыли, он будет согласен на всякое применение. При ста процентах он попирает все человеческие законы, при трехстах процентов нет такого преступления, на которое он не рискнул бы хоть под страхом виселицы…»
– Ишь ты какой! – почти восхищенно воскликнул Манцев.
– Да, я такой, – согласился Макс. – И должен тебе сказать, товарищ Василий, что для того, чтобы нэпман не борзел, а наши товарищи, которые нам уже не товарищи, не воровали, мы и поставлены. И вы – ОГПУ, и мы – Военконтроль. А еще прокуратура, ревтрибунал, ЦКК и РКИ.
– Ну, допустим, – кивнул Манцев. – Но ты мне не все сказал, ведь так? Есть что-то еще, кроме политики и экономики. Нутром чую, и не говори, что ошибаюсь!
– Котовский угрожает моей женщине. – Ну, что ж, когда Кравцов шел к Манцеву, он понимал, что говорить придется начистоту, или не следовало затевать все это вовсе.
– Ага, а твоя женщина, случайно, не завсектором в Орготделе ЦК? – хитровато прищурился Манцев.
– Случайно да, но то дерьмо, которое может копнуть Григорий Иванович, пахнет так плохо, что потом в жизнь не отмоешься, даже если все это из пальца высосано.
– Вот как! – Манцев шевельнул носом, принюхиваясь к табачному дыму, и полез в карман за портсигаром. – Это что, насчет ее сестры что-нибудь?
– Твою мать! – опешил Кравцов. – А ты-то откуда?..
– Так еще в двадцать первом донесли, – отмахнулся Манцев. – Как только ты вверх попер, на тебя сразу же папочку завели. Военной тайны не открываю, у тебя, небось, тоже на всех наших дела заведены, нет?
– Не знаю, – пожал плечами Кравцов. – Я в должность только-только вернулся, еще не разобрался, где и что.
– Ну, разберешься, – пыхнул дымом Манцев. – Вот тогда, в двадцать первом, на вас и стукнули. И про брильянты Ржевского написали, и про миллион золотом, будто бы ушедший в Стамбул…
– У меня есть свидетельские показания по обоим делам…
– У нас тоже, – кивнул Манцев. – Феликс Эдмундович еще тогда сказал, чтобы вас не трогали. Мелочевка и липа, зачем уважаемого революционера напрасно в дерьме гваздать?
– А я думал, Феликс меня терпеть не может.
– Не может, – почти равнодушно согласился Манцев. – И сожрет при первой возможности, но не на таком, извини за выражение, говне. Он скорее сам тебя под выстрел подставит, но не за родственников жены… У него, знаешь ли, странные представления о чести, да и семейные отношения непростые…
Похороны наркома назначили на двадцать второе. Открытие конференции решено было в этой связи отложить на два дня, но напряжение от этого не спало, а напротив – возросло. Казалось, назревающая гроза пронизала своим опасным электричеством и воздух, и город. Люди выглядели больными и взвинченными, небо куталось в темную завесу туч.