Макс заметил несколько людей в форме и в цивильном, пытавшихся вместе с курсантами остановить бегущих без смысла людей и погасить панику.
«Молодцы… хорошо работают…» – Кравцов поднял взгляд к окнам домов справа и увидел, как открывается одно из них на верхнем, четвертом, этаже.
– Стойтэ, таварищи! – раздалось рядом. Не узнать голос было трудно. И тембр глуховатый и акцент грузинский, усилившийся, по-видимому, от волнения…
«Это ж надо! Такой подарок!»
Кравцов оглянулся. Сталин стоял всего, быть может, в шаге от него, в случайно – а по-другому и быть не могло – образовавшемся пустом пространстве посередине мятущейся, в мгновение потерявшей человеческий облик толпы. Слепое пятно… Око тайфуна… Даже если бы все спецы Союза ССР взялись планировать эту операцию, такой конфигурации «момента» ни предположить, ни исполнить было бы невозможно. Есть вещи реальные, прогнозируемые, и есть Его Величество Случай.
Шаг вперед, взгляд вверх…
«Импровизация, твою мать!»
Еще шаг, поднятая левая рука ложится на плечо предсовнаркома…
«Сейчас!»
– Коба, нет! – крикнул Кравцов, отбрасывая Сталина в сторону, за себя.
Еще шаг, и выстрел, которого не слышно в слитном шуме обезумевшей толпы.
Пуля должна была ударить в камень мостовой, но случилось по-другому.
«Случай…» – мысль промелькнула в тот самый момент, когда невидимый кулак с недюжинной силой толкнул Макса в левое плечо.
Его крутануло на месте, и ноги вдруг заплелись, и улица перед глазами встала на дыбы… Он упал, не почувствовав даже боли от падения, удивился мимолетно, увидел низкое, обложенное тучами небо и начал было «уходить», проваливаясь в небытие, но кто-то закричал ему в ухо, требуя «не засыпать», и приподнял голову…
– Нэ спы! – кричал Сталин. – Нэлзя спать! Я с тобой! Нэ спы, Кравцов!
– Что? – глухо спросил кто-то рядом. – Кравцов?
Его начали шевелить. Кто-то резал и рвал на нем рубаху…
– Дайте мне! Я врач! – Голос Склянского, как ни странно, Макс узнал даже сквозь наплывающее небытие.
– Кто-нибудь, найдите, чем его перевязать! Девушка, платок! Дайте, пожалуйста, ваш платок!
Это было последнее, что услышал Кравцов. Невнятица спутанного сознания нарастала стремительно, и в этот момент он уже перестал воспринимать действительность в полном ее объеме.
Мутные воды полубреда, в который он иногда всплывал, поднимаясь из омута забвения, в счет, разумеется, не шли. Поэтому врачи полагали, что Кравцов пробыл без сознания почти трое суток. Однако сам Макс сохранил о том времени пусть и смутные, но все-таки вполне доступные сознательному рассмотрению воспоминания. Тем более что позже – путем осторожных расспросов – ему удалось подтвердить почти все факты, фигурировавшие в тех его тягостных «снах». Ему снилась, например, операция. Запах карболки, неразборчивые голоса, то словно бы доносившиеся до Макса сквозь пуховые перины, то гремевшие, как било о звонкую колокольную бронзу. Болезненное мерцание света… врачи в резиновых фартуках… белая маска, скрывающая нижнюю часть лица хирурга… Но высокий морщинистый лоб, круглые очки и угадываемая под марлевой повязкой бородка могли принадлежать только профессору Ладыженскому, который, как позже выяснилось, и оперировал Кравцова. Помнились и посетители… Склянский, Троцкий, Сталин… Эйхе, Тухачевский… И Рашель. Но Рашель была с ним, кажется, все время.
– Доброе утро! – сказала она, когда он открыл глаза.
– По… – Макс хотел сказать «Полагаешь, оно доброе?», но у него не вышло.
– Хочешь пить? – встрепенулась Реш.
«И есть… Впрочем, нет… Есть я не хочу».
– По… – он сделал невероятное усилие. – …це… луй… ме… ня…
– Ну, ты и живучий, Кравцов! – рассмеялась сквозь слезы Реш и тут же его поцеловала.
– Ско… сколько? – спросил он через минуту.
Голос звучал хрипло и слабо. Губы едва двигались. Язык казался опухшим и шершавым.