Два Кравцова исчезли, растворившись в «нигде и никогда», там ли, в будущем, здесь ли – в настоящем. Один появился. И этот один – он сам и есть, Макс Давыдович Кравцов, партийная кличка Максим – живая душа, осознающий себя разум.
Причудливо складываются порой жизненные обстоятельства. Казалось бы, что должен испытывать человек, который неожиданно – а безумие всегда приходит внезапно – осознал, что он уже не тот или, по крайней мере, не совсем тот, каким был до того и каким должен бы быть сейчас. Тем не менее гораздо сильнее всех этих метафизических предметов волновало Кравцова содержание «документов Семенова», имевшее самое прямое отношение как к событиям недавнего боевого прошлого, так и к «фата-морганам» вероятного будущего, частью известного Кравцову по какой-то другой жизни, частью угадываемого привычным к логическому анализу умом. Он все время, так или иначе, возвращался к ним мыслью, «просматривая» документы в уме, анализируя, сопоставляя «все со всем» – все факты со всеми, – и пытаясь решить сразу несколько насущных проблем. Его остро волновал вопрос некоей «игры», очевидным образом затевавшейся вокруг него невыясненными пока «товарищами» с неясными и оттого еще более опасными по ощущениям Кравцова целями. Не менее, а возможно, и более существенным представлялся вопрос «о путях развития революции». Как ни странно, но фраза эта не казалась теперь Кравцову пустой или плоской. Он вдруг ощутил ее невероятную актуальность, так же как и свою вовлеченность в решения о будущем страны, партии и революции. Во всяком случае, никакого внутреннего дискомфорта, тем более отторжения «мысли о главном» у Макса Давыдовича не вызывали. И тем не менее нельзя сказать, что они, эти мысли, овладели Кравцовым полностью и безраздельно, в полном смысле этих слов. Жизнь его продолжалась, и вряд ли кто-нибудь – даже и он сам – мог с определенностью сказать, что в ней произошли по-настоящему драматические изменения. Вернее, если таковые и случились, касались они исключительно его личных обстоятельств. По всем признакам, именно появление в жизни Кравцова Рашели Кайдановской можно и нужно было считать чем-то таким, что кардинальным образом изменило его жизнь.
Во всем остальном Кравцов продолжал жить обычной для человека его возраста, истории и нынешнего положения жизнью. Бывший командарм проживал во Второй военной гостинице – бывшая гостиница «Левада» – вместе с бывшим инструктором Одесского городского комитета РКП(б) Кайдановской.
«Три раза бывшие», – пошутила Рашель, и Макс смеялся этой шутке до слез. Женщина и представить себе не могла, насколько она права. Однако от дальнейших мыслей на эту тему Кравцов отказался, они уводили в такие дебри «поповщины», где Советская Россия представала то ли метафизическим воплощением рая, то ли, наоборот, великим инферно, куда его душа низринута за некие не озвученные пока проступки.
«Экий, прости господи, бред! – покачал мысленно разболевшейся с утра головой Кравцов. – Манихейство и солипсизм в одном флаконе! А еще идейный социалист! Стыдоба!»
Итак, он обзавелся подобием семьи, учился в Военной академии и служил «для особых поручений» в Оперативном отделе Региступра. Учеба не утомляла, хотя некоторые дисциплины казались Кравцову излишними, недостаточными и поверхностными, а то и вовсе скучными, если не сказать грубее. Впрочем, несмотря на обширные знания Макса Давыдовича в самых разнообразных научных областях, иные преподаваемые в академии дисциплины представлялись ему чрезвычайно важными, и он занимался ими с неподдельным интересом.
И в этом смысле ему очень помогала служба в Региступре. Дело в том, что, хотя изначально вместе со зданием охотничьего клуба академии досталась великолепная библиотека, в которую позже – и не раз – делались обширные вливания профильной литературы из различных частных и государственных собраний, очень скоро в библиотеке остались лишь книги об охоте и рыболовстве, да всевозможная поэзия и проза на иностранных языках. Большинство слушателей весьма вольно относились к общественной собственности, попросту не возвращая взятые на время книги по истории и военному искусству. Исчезла также и вся русская классика, поскольку среди красных командиров оказалось немало любителей изящной словесности. Однако в Региступре дела обстояли несколько иначе. Там тоже имелась изрядная библиотека, но порядок в ней был установлен поистине военный. Дисциплина поддерживалась прямой ответственностью служащих в управлении людей за сохранность документов и книг, точно так же как и за соблюдение режима секретности.