Туровский, Семен Абрамович (1895–1937) – комкор (1935), член ВКП(б) с 1911-го. В 1919–1920 годах – командир 8-й кавалерийской дивизии червонного казачества, 1924–1926 – начальник Ленинградской Высшей кавалерийской школы, 1927–1935 – на различных командных постах, 1935–1936 – заместитель командующего Харьковским ВО, член Военного Совета при наркоме обороны СССР, член ЦИК СССР, член ЦК КП(б)У.
Эйхе, Генрих Христофорович (1893–1968) – революционер, советский военачальник, военный историк, хозяйственный деятель. Участник Первой мировой войны, командовал ротой, штабс-капитан. В марте 1918 году добровольно вступил в Красную армию. С августа 1918 по ноябрь 1919-го командовал полком, бригадой и 26-й стрелковой дивизией (с апреля 1919) на Восточном фронте. В ноябре 1919 – январе 1920 года – командующий 5-й армией. С марта 1920 по апрель 1921 года – главнокомандующий Народно-революционной армией Дальневосточной республики. В 1921–1923 годах командовал войсками Минского района, войсками Ферганской области. С 1924 года в Наркомвнешторге.
Глава 7
Бильярд в половине восьмого
В Управление Макс приехал в семь двадцать утра, а в половине восьмого напротив него уже сидел Семенов. Вообще-то в такую рань на боевом посту можно было застать только дежурных, да «ходивших в ночное». Но Георгий – на удачу – оказался ранней пташкой, и это хорошо, поскольку у Кравцова к заместителю начальника Оперативного отдела имелось сразу несколько дел самого неотложного свойства.
– Понимаешь, Жора, – один на один они продолжали называть друг друга так, как привыкли в прошлой жизни, но на людях, для официоза, переходили на имена-отчества, – не верю я в такую душевную щедрость. То есть к кому-нибудь другому – вполне. Он такой, он может. Но не ко мне. У нас с ним как в восемнадцатом не заладилось, так и не шло никогда. Я уж про девятнадцатый молчу. И вдруг объявляется чуть ли не на третий день после моего возвращения, очаровывает Рашель и готовит мне вместе с ней сюрприз. Это с чего бы? Я ему кто?
– Может, в друзья набивается?
– В друзья? Это вряд ли. Я его, понимаешь ли, в девятнадцатом – правда, заочно, так сказать, за глаза – под расстрел определил за бегство с фронта. И он, Жора, не знать этого не может. Я приказа ни от кого не скрывал, да и сявки его поганые, которые из блатных или интеллигентов, наверняка давно уже донесли.
– Ну, смотри, – пожал плечами Семенов. – Тебе виднее, только учти, времена меняются, люди – тоже.
– Горбатого могила исправит! – раздраженно бросил Кравцов, вспоминая тяжелый взгляд карих, казавшихся темными глаз и черные точки наколок на нижних веках. Знающие люди подсказали еще тогда в январе восемнадцатого, после первой встречи у Одесской оперы, что наколки эти не простые, а очень даже особенные. Воры-законники так себя метили, и анархист Котовский – командир городского партизанского отряда – выходит, из той же породы происходил. Но не в этом суть! Япончик тоже был бандит, налетчик и аферист, но вот Винницкий для Кравцова свой, а этот – нет.
– Зря раздражаешься. – Жорж достал папиросы, взял одну и вопросительно взглянул на Макса, предлагая «это дело перекурить». – Это по сути люди не меняются, а по форме очень даже склонны гибкость проявлять. Тот же Котовский, ну, кто он был в девятнадцатом? Никто. И в двадцатом – с трудом комбриг. А сейчас его Фрунзе вон как вознес. Может, ему страшно там, на этакой-то высотище! Вот и ищет союзников.
– Нет, – покачал головой Кравцов, прикуривая от зажженной Семеновым спички. – Не вытанцовывается.
Он уже думал над этим, но ничего путного пока не придумал. То есть кое-какие мысли имелись, разумеется, но, во-первых, этими предположениями он даже с Жорой поделиться не мог, а, во-вторых, все там было очень неопределенно с этими догадками, словно болото ночью, да еще и в тумане.
– А что у вас в девятнадцатом произошло? – поинтересовался Семенов, знавший, что на большинство вопросов он всегда получит от Кравцова исчерпывающие ответы.