Пораваль вытер глаза и приблизился к кресту.
— Подойди сюда.
Нетвердой походкой Дюрок подошел.
— На колени!
Д'Артаньян и его товарищи встали вокруг. Пораваль суровым голосом начал:
— Жан-Себастьян Дюрок, вы виновны в смерти патриотов, павших здесь. Вы опозорили движение Сопротивления и предали французов. Эти французы были моими солдатами. Окружающие меня люди — их товарищи. Пусть они судят вас!
— Смерть! — произнес д'Артаньян.
— Смерть! — повторили все.
Дюрок не шевельнулся.
— Я утверждаю смертный приговор, — сказал Пораваль. — Кровь предателя не должна смешаться с кровью героев, поэтому приговор будет приведен в исполнение у подножья холма.
Круг людей раздвинулся. В лесу царила тишина; природа, казалось, слушала, затаив дыхание.
— А теперь проси прощения у людей и у Бога.
Только тогда, в этот последний момент, у Дюрока как будто вырвалось приглушенное рыдание…
Немногим позже, уничтожив все следы могилы предателя, группа партизан покинула поле. На горизонте уже вспыхнула утренняя заря. На холме, в чаще кустарника, проснулись первые птицы.
— Все-таки в этом ничего веселого нет, — говорит Портос. — Сегодня ты здесь, завтра — в другом месте… или вообще нигде. И подумать только, что есть люди, которым война нравится!
— Во всяком случае, не мне, — отвечает Беро. — Я предпочитаю обрабатывать свою землю.
— Да, мало кто любит войну, — говорит Парижанин. — Я всегда считал, что люди созданы не для того, чтобы убивать друг друга.
— Однако немцы…
— И среди них есть такие же люди, как мы.
Портос горячо протестует:
— Нет, нет и нет, старина! Они вечно воюют. И посмотри, что они выделывают: Орадур, а потом здесь — Мюссидан, Мулейдье… Нет, они не такие, как все.
— А наш Людвиг?
— Я не считаю Людвига немцем.
— Ты, значит, все-таки находишь среди них хороших людей, — говорит Арамис. — Но кто же он такой?
— Он — исключение.
— А немцы-бойцы третьего батальона, которые сражаются вместе с нами?
— Ладно, признаем, что все немцы — прекрасные люди, и разойдемся по домам, — сердится Портос.
— Ну чего ты злишься? — говорит Парижанин. — Конечно, сейчас надо сражаться против немцев, даже если мы не любим воевать. Но дело не в этом. Вот ты твердишь: все немцы плохие. А я лично чувствую, что такой немец, как Людвиг, мне ближе, чем француз вроде того типа из Леспинака.
— И мне тоже.
— Значит, по одной национальности человека нельзя судить — друг он или враг.
— В отношении немцев можно.
— Такие чудовища, как эсэсовцы, появились в Германии совсем не потому, что там немцы, а потому, что там пришел к власти фашизм.
— У итальянцев тоже был фашизм, а они никогда не воевали так свирепо, как немцы. Правда, итальянцы вообще плохие солдаты.
— Например, Эмилио…
— Ты мне надоел с твоими рассуждениями. Я остаюсь при своем мнении. Немцы в целом ведут себя, как звери, как бандиты, как дикари…
— Такие бандиты есть во всех армиях, ведущих захватническую войну против другого народа.
— Но в немецкой армии они еще более жестоки.
— Что же тогда, по-твоему, надо сделать? Уничтожить Германию? Это тебе никогда не удастся.
— Пусть они убираются от нас ко всем чертям!
— В этом пункте мы все согласны.
— А в другом ты меня никогда не убедишь, — заявляет Портос. — Впрочем, я и не спорю. Просто сказал, что такая жизнь меня вовсе не радует.
В сущности, сегодняшнее плохое настроение Портоса вызвано не столько спором о характере немцев, случайно разгоревшимся из-за замечания Парижанина, сколько вообще его душевным состоянием. Портос просто тоскует. И не он один.
Бойцы группы мушкетеров чувствуют некоторую усталость. Последние две недели идет бесконечная перетасовка. Только устроишься на одном месте, как нужно срочно перебираться на другое. И потом эта леспинакская трагедия… Бойцы двух групп, павшие на холме, были близкими товарищами мушкетеров. Все они принадлежали к одному отряду, ходили друг к другу в гости, вместе вечером дежурили… Сам Эмилио всегда был рядом с ними, такой деятельный, жизнерадостный и уверенный в себе, что казалось — он неуязвим для врага. А сегодня всех их уже нет в живых… Отряд пришлось пополнять. Дело чести для батальона. Из всех групп, насчитывавших свыше десяти человек, запросили добровольцев. Их набралось двадцать два. Д'Артаньян был назначен командиром переформированного отряда, которому присвоили имя Жаку, — Эмилио. Состав группы мушкетеров оставался прежним, надо было лишь назначить нового командира взамен д'Артаньяна. Выбор сначала пал на Арамиса, как на самого опытного партизана.