Во всех комнатах и коридоре пахло мастикой для натирки полов. Правда, в спальных комнатах этот запах перемешался с запахом цветочного одеколона, и это страшно раздражало солдат.
Вернер сидел у окна и смотрел во двор.
Трава заметно позеленела, а хвойный лес, окружавший казарму, стал как-то приветливее. Сидевшие в комнате унтер-офицеры шумели, не обращая никакого внимания на Хаука. Бауман уже полностью был готов к увольнению в город и торопил Германа, который хотел пойти вместе с ним.
Призыв первого расчета уже распространился в полку. В клубе и столовой висели листки-молнии, призывающие всех последовать примеру первого расчета. Никто не возражал против этих призывов, но никто и не следовал им. Все ожидали, что на батарее вот-вот произойдут коренные изменения, но ничего не происходило.
Каждый шаг любого солдата из первого расчета не оставался незамеченным, а если случайно ими допускалась хоть какая-нибудь ошибка, насмешки так и сыпались со всех сторон. За глаза все ругали выскочек из первого расчета, но открыто говорить им что-либо никто не решался.
Хаук чувствовал, что это нервирует солдат. Атмосфера была напряженной.
Подперев голову рукой, Хаук продолжал смотреть в окошко. На лбу его залегли морщины, глаза утратили обычную живость.
— Ну, командир передового расчета, — ехидно начал Бауман, — когда я получу причитающееся мне, согласно пари, пиво?
Хаук сделал вид, что не расслышал вопроса, и посмотрел на Германа, который застегивал карманы.
— Ну, я готов, — как-то по-детски сказал Герман. Бауман кивнул и, повернувшись к Хауку, продолжал:
— Ах, да, я чуть было не забыл, что по правилам социалистической морали распивать алкогольные напитки запрещается! — А про себя подумал: «Ну, подожди, я тебе покажу!»
Спустя несколько минут Хаук увидел в окно, как Дальке, Бауман и еще кто-то из солдат уже подходили к КПП.
* * *Первому расчету приказали собраться после завтрака в подвальном помещении.
Первым спустился в подвал Дальке, уселся на скамейке, прислонившись спиной к стене и засунув руки в карманы. Вслед за ним подошли и другие. Рассаживались молча, последним вошел Шрайер, улыбнулся во весь рот:
— Доброе утро!
— Чего это ты радуешься? — осадил его Дальке.
— Интересно, что надумал Хаук? В воскресенье и то покоя не дает, — тихо заметил кто-то.
Вскоре появился и Хаук. Можно было подумать, что он провел бессонную ночь, так осунулось и побледнело его лицо.
— У нас не все получается, — сказал Хаук, присаживаясь на край стола. — Многие злорадствуют, как будто мы им что плохое сделали.
— Я вам давно говорил, что из этого ничего хорошего не получится, — не выдержал Дальке. — Но вы меня не послушались! Зачем нам нужно, чтобы о нас все говорили? Что, нам больше других нужно? Давайте откажемся от этой идеи!
— Мы взяли на себя обязательства и должны их выполнить. Не заявлять же теперь о том, что мы отказываемся от них. — Хаук укоризненно посмотрел на Дальке.
Все молчали. Первым нарушил молчание Лахман: — Мы не имеем права идти на попятную только из-за того, что кто-то подсмеивается над нами! Новое всегда рождается в трудностях. Возьмем, например, ударников на производстве, которые рушат старые нормы и утверждают новые.
— Я простой солдат, а не ударник производства! — воскликнул Дальке.
— По-своему мы тоже новаторы, — заметил Хаук.
— Какие мы новаторы, ну какие? — не успокаивался Дальке. Он был зол на Хаука: «Прав был Бауман, говоря, что Хауку все это понадобилось для того, чтобы как-то выделиться. Выскочка!»
Слово попросил Лахман:
— Отказываться от обязательств мы не имеем права. Обязательства-то мы взяли, но еще ничего не сделали для их выполнения. Вывесить обязательства мало!..
— Правильно, — поддержал Лахмана Хаук. — Так дело, товарищи, не пойдет! Вот давайте сейчас с вами и обсудим, как нам следует работать.
И снова встал Лахман:
— Наши обязательства, так сказать, являются для нас производственным планом. Вот и давайте их выполнять, будто мы на производстве! Составим себе планы на неделю, даже, может, на день. Каждый получит определенное задание, и за выполнением этих заданий будем следить ежедневно. Дело-то и пойдет!
Дальке закрыл глаза. Ему очень хотелось возразить Лахману.
— Правильно! — поддакнул Хаук, вскакивая со стола. — Вот тогда дело и пойдет!
Все заговорили наперебой, так что ничего нельзя было разобрать.
* * *Через несколько дней Герман, оставшись с Вернером наедине, спросил его: