Таким, как сейчас, Харкус бывал и раньше. Криста Фридрихе хорошо помнила это. Он всегда как-то дичился и молчал, когда встречался с ней. Черные глаза девушки, так казалось Харкусу, всегда смотрели на него с немым упреком, и от этого он еще более терялся.
Первой после долгой и мучительной паузы заговорила Криста.
— Вы уже прочли новеллу? — спросила она.
— Какую новеллу? Ах, ту… Все недосуг. Сейчас у меня есть более важные дела.
— Разумеется. И вы нашли правильное решение?
— Думаю, что нашел. А вас это интересует?
— Разумеется, как-никак я уже два года работаю в полку. Есть люди, которые приходят в библиотеку, как на тихий необитаемый островок. Подчас, роясь в книгах, стоящих на полках, они высказывают такие откровенные мысли, на что в любом другом месте у них не хватило бы мужества. И я слушаю их.
— Ну, например, о чем?
Девушка посмотрела майору в глаза и, немного помедлив, ответила:
— Например, о вас.
— Представляю, что они обо мне там говорят! Я ведь здесь человек новый. Всего двое суток в полку, а уже все перевернул кверху дном. Пусть говорят что хотят. — Харкус рассмеялся, отчего лицо его сразу помолодело, и спросил: — Не так ли?
— Так, — ответила Криста, удивленная не его словами, а тем, что майор рассмеялся. Она подумала о том, как трудно, видимо, целый день работать с людьми, которые тебя почему-то не понимают. Хотя, быть может, майор вовсе и не так плох, как о нем говорят.
Дойдя до общежития, они остановились.
— Но говорят не только неприятное, — заметила девушка.
— Вот как?! — удивился Харкус. — Это уже интересно.
— Ну, например, говорят, что теперь в полку надо ждать чего-нибудь нового. Или: «Этот со временем себя покажет, он заставит всех шевелиться как следует».
— В ближайшие дни, — усмехнулся Харкус, — вы, по-видимому, услышите обо мне и другие, менее лестные отзывы.
Сказав это, майор протянул Кристе руку и попрощался. Рука девушки была маленькой и прохладной. Криста снова взглянула майору в глаза, причем у нее было такое выражение лица, будто она еще что-то хотела сказать, но так и не сказала.
Вечер был теплым и тихим. Тишину эту не нарушали ни рев моторов, ни звуки стрельбы, которые довольно часто доносились со стороны стрельбища, ни грохот артиллерийских разрывов. Слышались лишь затихающие шаги Кристы. Ничто, казалось, не напоминало о том, что совсем рядом расположена многолюдная воинская часть. Можно было подумать, что находишься в тихом поселке где-нибудь на опушке леса, который приветливо шумит кронами деревьев, заглушая все остальные звуки.
Так медленно и непринужденно, как сейчас, Харкус за эти два дня шел впервые. А ведь он здесь всего два дня!
Войдя к себе в комнату, майор почему-то первым делом взял в руки рекламное приложение, лежавшее на письменном столе, и не спеша перелистал его. Приложение было небольшое, но майор так устал, что лень было читать даже его. Кроме того, у него были дела и поважнее: на утро он назначил совещание со своими помощниками. Оно обещало быть долгим и жарким.
Харкус перелистал странички записной книжки: кажется, он ничего не забыл, сказано уже все. Захлопнув книжку, он встал и сказал:
— А теперь за работу!
Первым поднялся Пельцер, зажав в правой руке свернутый трубочкой план перевода техники на зимнее обслуживание, который Харкус так и не подписал. Войдя в кабинет, подполковник на миг остановился, затем повернулся и вышел с недовольным лицом, не удостоив никого даже взглядом. Его твердые шаги по коридору были слышны недолго. Майор Герхард и капитан Треллер загремели кофейными чашечками, понесли их в комнату фрау Камски.
Гаупт стоял у противоположного края стола, как раз напротив Харкуса, спокойно глядя на свои планы и документы, лежащие в раскрытой черной папке, затем его взгляд скользнул по столу, после чего Гаупт отодвинул стул и пошел к двери. Вот так же, молча и не глядя в глаза командиру, он уже однажды уходил от него. Было это два дня назад, у подножия высотки, после стрельбы первого артдивизиона. Все движения Гаупта, с того самого момента, когда он собирал со стола свои бумаги и укладывал их в папку, и до неторопливых шагов к двери, как бы выражали его полное безразличие ко всему происходившему в этом кабинете, куда, казалось, он и входить больше никогда не собирался.
Харкус сел и, закрыв рабочую тетрадь, сунул ее в ящик стола.