— Бросай мяч! Бросай мячик!
Майор поставил девочку на ноги. Свой мячик она не выпустила из рук, даже когда упала. Малышка тихонько плакала. Майор сказал ей что-то утешительное, вытер платком слезы и нос.
Озорники медленно расходились. Девочка с мячом пошла своей дорогой. Сделав несколько шагов, она остановилась и, повернувшись, помахала майору рукой, а через секунду уже бежала, позабыв обо всем на свете.
Все дома в поселке были выкрашены в коричневый цвет, окна — в зеленый, а крыши крыты красной черепицей, но дома не были похожи один на другой. Их разнообразили занавески на окнах, небольшие палисадники и гаражи, которые располагались то сбоку, то позади домиков. Можно было подумать, что этим каждый хозяин хотел доказать, что для него не существует никаких правил относительно того, что именно он должен сажать в палисаднике и где должен поставить гараж.
Харкус знал в поселке всего-навсего несколько семей, и только в дом Курта и Ильзе Вебер мог прийти в любое время дня и ночи.
Майор зашел по пути в магазин, чтобы купить детишкам Вебера какой-нибудь подарок. Магазинчик был небольшой, довольно тесный. У кассы толпились женщины.
Выбрав несколько плиток шоколада, Харкус положил их в корзину и тут же услышал, как какая-то женщина, обращаясь к другой, сказала:
— Вот это был день рождения! Я его долго не забуду! Стол накрыт, вино и закуски выставлены, а из гостей ни единой души. Одна отказалась, затем другая. Не пойдем, мол, без мужей, и все.
— Держался он действительно хорошо, ничего не скажешь… Тс… Тс… Тс!
— А как его фамилия? Харус?
— Ханкус или что-то в этом роде.
— Может, Хандкус?[1]
Все засмеялись.
— А как хоть он выглядит?
— Я не знаю, да и видеть его у меня нет никакого желания.
Майор подошел к кассе и спросил:
— А где у вас сигареты?
— Здесь, в кассе, товарищ Харкус.
— Простите, — удивленно заметил майор, — мы с вами не знакомы.
— Неважно. Я вас знаю давно, моя фамилия Герхард.
— Вы супруга майора Герхарда?
Женщина кивнула.
— Тогда мы действительно давно знаем друг друга, точнее — восемь лет.
— Вы теперь курить стали?
— Нет, это я для Курта Вебера. — Взяв коробку сигарет, майор расплатился и, любезно распрощавшись, вышел из магазина.
* * *Блюменштрассе[2] проходила перед самым лесом, перпендикулярно Биркенштрассе. Своим названием эта улица была обязана Веберу, который с помощью жены и пятерых детей превратил свой участок в настоящую оранжерею. Круглый год здесь что-нибудь цвело.
Подойдя к их дому, майор стал невольным свидетелем того, как Ильзе подала букет астр Кристе Фридрихе.
— А вот и наш гость! — обрадованно воскликнула Ильзе, увидев Харкуса, и попрощалась с библиотекаршей.
Ильзе босиком пробежала между грядками навстречу майору, протягивая к нему руки и повторяя на ходу: «А вот и наш гость!» Она крепко обняла Харкуса, словно родного.
— А ты все такая же молодая, — с улыбкой заметил он.
— Тебе только кажется, мой дорогой! — Она провела рукой по гладко зачесанным назад волосам и добавила: — Посмотри-ка, вот и седые волосы появились. — И она рассмеялась. — Да и ты, как я вижу, не помолодел. Торопись, а то скоро поздно будет.
— Была бы у тебя сестра, такая же, как ты, я бы хоть завтра под венец, — пошутил майор.
Ильзе пожала плечами и, кивнув головой в сторону дома, где жила Криста Фридрихе, спросила:
— А как же тогда с ней?
Харкус опустил голову.
— В таком случае тебе нужно немедленно переходить в наступление, — проговорила Ильзе. — Другие уже давненько осаждают ее дом, а она через неделю уезжает в Дрезден, и кто знает, вернется ли обратно. Представь себе, женщина более двух лет живет одна-одинешенька в этом доме.
— Одна? — удивился Харкус.
— Да, одна.
— Кого же она ждет?
— Быть может, тебя. Я могу с ней поговорить. — Ильзе хитро засмеялась и повела Берта в дом.
Через минуту Веберы и Харкус уютно устроились в комнате. Это был первый по-домашнему спокойный вечер для Харкуса. По радио звучала музыка, а старые добрые друзья сидели рядышком, и воспоминания текли сами собой. Вспомнили, как они ехали в армию вдвоем с Вебером, как ходили в пивную, где всегда пели одну и ту же песенку «О, черноволосая красавица, не прогоняй меня!», как учились военному делу, когда на весь взвод имелась одна старенькая пушчонка-сорокапятка, а на четверых солдат приходился один карабин, как под звуки духового оркестра ходили в первый раз на парад, и многое-многое другое…